Изола - Аллегра Гудман

поджарила белое филе. Мы поели немного, а часть оставили на завтра. Потом я устроилась под медвежьей шкурой, а Дамьен подложила мне под ноги камни, нагретые у костра. Той ночью я спала долго и крепко, но молока у меня так и не появилось.

– Его и не будет, если продолжишь суетиться. Тебе надо лежать, – наставляла Дамьен.

Весь следующий день я отдыхала, прижимая сына к груди, чтобы он не замерз. Мы подкрепились рыбой, а потом Дамьен преклонила колени у алтаря и стала молиться о нашем здравии и хорошей погоде. Смиренно опустив голову, она просила, чтобы Дева Мария помогла нам выжить. Та, как и всегда, глядела на нас с нежностью, но на следующее утро зарядил град.

Когда он закончился, я опять пошла на рыбалку. Скалы заледенели, но ветер как будто бы стал послабее, чем в предыдущие месяцы. Я рыбачила каждый день, а Дамьен с маленьким Огюстом, завернутым в медвежью шкуру, ждали меня в пещере. Мы никогда не клали малыша на холодные камни, опасаясь его застудить. Он всегда был на руках либо у меня, либо у моей няни.

Увы, несмотря на все наши хлопоты, сынок день ото дня становился все тише, а спал все дольше. Его карие глазки закрылись, и плакал он уже не требовательно, как в первые дни, а жалобно, а потом и вовсе затих. Казалось, он понял, что я не в силах его прокормить.

– Весна уже у порога, – говорила я, укачивая сына. – Снег тает, лед на море сходит. Через считаные недели мы сможем выйти из этой темной ямы и ты увидишь солнышко! – Тут мой малыш открыл глаза и внимательно на меня посмотрел. – Пожалуйста, – молила я шепотом. – Я ведь обещала. И для чего мне жить, если тебя не станет?

Я прижимала его к груди, согревала своим теплом, говорила с ним.

– У тебя папины глаза, – шептала я. – Ты такой же умный и наблюдательный.

Но малыш продолжал терять силы. Как‐то ночью у него вдруг остановилось дыхание, а тельце похолодело. Он умер прямо у меня на руках, точно птенец, выпавший из гнезда.

– Господи, помилуй, – пробормотала Дамьен и печально вздохнула. – Он ведь и правда был не жилец.

А я смотрела на свое дитя, гладила его тонкие пальчики и не могла поверить, что он погиб. Мальчик родился, чтобы жить и расти. Зачем же Господь его забрал? Зачем отнял мое чадо, смотревшее на мир так задумчиво и удивленно?

– Он был сущим ангелом, – продолжала Дамьен.

– Нет, – резко возразила я. – Он был человеком из плоти и крови, потому и мучился от голода.

Я взяла цистру Огюста и наступила на длинный гриф. Он тут же отломился. Потом я схватила топор и отделила переднюю часть инструмента от полукруглой спинки и положила в нее тело малыша, чтобы сын упокоился в отцовской цистре. Потом я открыла второй сундук и опустила туда ребенка. На крышку я насыпала побольше камней и, вооружившись аркебузой, весь день сторожила могилу от диких животных, а потом без сил вернулась в пещеру и уснула как убитая.

Больше я не ходила ни на рыбалку, ни на поиски дров. Только сидела у входа и смотрела, как падает с веток капе́ль.

– Тебе надо поесть, – твердила Дамьен, а я не видела в этом и капли смысла. – Ты сделала все, что могла, – убеждала она меня. – Это только к лучшему. Ну какая ребенку жизнь в столь суровых краях?

– Ничего не к лучшему, – с болью возразила я.

– Он теперь среди ангелов, – заверила меня няня. – И рядом со своим отцом.

Она думала меня утешить, но стало только больнее.

– Зачем же он тогда родился, если в раю ему лучше? Зачем? Отвечай! – накинулась я на нее в отчаянии.

Мне не хотелось ни есть, ни пить. Я не позволяла няне к себе притрагиваться, даже просто расчесывать мне волосы, как она всегда делала раньше.

Глава 30

Начались затяжные ливни. Под их напором высокие сугробы таяли, превращаясь в бурные ручейки. На острове начался самый настоящий потоп. Он добрался даже до нашего очага и загасил его, я же лишь безучастно наблюдала за разгулом стихии.

Через три дня ливни закончились. Все кругом сверкало и искрилось, а лучи солнца наконец потеплели, но для меня весна стала настоящей пыткой. С горечью смотрела я на тонкие, нежно-зеленые травинки, проклюнувшиеся из земли.

Дамьен взяла пучок сухих веток, служивший ей метелкой, и затеяла уборку в пещере. Она вымела грязь, вытрясла нашу перину, повесила ее на улице проветриться. Я же сидела в стороне и молчала, а в голове крутилось: зачем она суетится? Какой смысл? Я вышла из пещеры и отправилась на берег. У скал уже вовсю плескались волны, а от толстого ледяного щита, который прежде сковывал море, почти ничего не осталось.

Вечером, когда мы с няней устроились у огня, она предложила мне рыбу с похлебкой, но я отказалась.

– Эдак и с голоду умереть недолго, – проворчала няня, взывая к моему здравомыслию.

Я молчала.

– Вспомни-ка про Дидону, – продолжала Дамьен. Видимо, намекала, что губить себя из-за любви – большой грех.

Я отвернулась.

– Ладно, – продолжила няня чуть погодя, – если разговаривать не хочешь, может, почитаешь? – Она вынесла из темных недр нашей пещеры «Новый Завет» Огюста. – Вот это.

Я так разозлилась, что не смогла и дальше отмалчиваться.

– Не буду я читать о Боге, который меня оставил!

– Он тебя не оставил, – возразила моя старая няня. – Он все видит и знает!

– Раз так, чего ж не помогает? Почему Он не исцелил Огюста и не спас моего сына? Христос ведь уже творил такие чудеса.

– Неужели я ничему тебя так и не научила? – со вздохом спросила няня.

– Почему же. Научила красиво сидеть, слушать, украшать прическу жемчугом.

– Ты знаешь куда больше, – возразила няня. – Может, все‐таки почитаешь святые слова?

Сколько она меня ни упрашивала, я никак не соглашалась. Гнев разгорался во мне жарким пламенем, хотя весь вечер и последующий день я старалась его сдержать.

Няня заметила, что ее слова ожесточили меня, и замолчала совсем, запрятав печаль глубоко в сердце, и так отягощенном другими тревогами. А ночью я услышала, как она тихо всхлипывает.

Я повернулась к Дамьен. На лице у нее блестели слезы.

– Что случилось? – спросила я.

– Ничего.

– Чего же ты плачешь? – Она ничего не ответила, но мириться с ее молчанием я не собиралась и потому спросила еще раз: – В чем дело? Рассказывай.

– Мне очень жаль, что сама я читать не умею, – призналась Дамьен.

Ее горе потрясло меня. Меня,