Изола - Аллегра Гудман

привыкшую думать только о себе. Да, моя душа ранена, но зачем ранить еще и мою бедную няню? Да, слова Писания не могут меня утешить, но разве же это значит, что и Дамьен они не помогут? Как жестоко я обошлась с ней – с человеком, от которого ничего, кроме любви, не видела!

– Прости меня, – повинилась я. – Мы непременно почитаем вместе.

Едва в пещеру пробились первые лучи солнца, я достала и открыла книгу Огюста.

– Стой! – потребовала няня. – Нужно привести тебя в порядок. – Она расчесала мне волосы, распутав колтуны, принесла чистой воды, вымыла и высушила мне руки, чтобы я не запятнала страницы. Я не сопротивлялась, видя, какое облегчение и радость дарят няне эти хлопоты. Мы словно готовились к самой настоящей литургии. Когда мы наконец устроились у входа в пещеру – там было светлее всего, – Дамьен попросила:

– Почитай про блудного сына.

– Это что, урок для меня? – настороженно спросила я.

– Для всех нас, разве не так? – ответила няня.

И я стала читать притчу о человеке, у которого было два сына. Один был трудолюбив и усердно работал, а другой сбежал из дома и растратил все свое состояние. Когда денег совсем не осталось, ему пришлось пойти в свинопасы – и даже свиньям он завидовал, потому что те питались куда лучше него. Измученный голодом, блудный сын решил вернуться к отцу и попросить прощения. Он отправился в путь, «а отец, еще издали заприметив его, бросился ему навстречу, обнял и расцеловал. И сказал ему сын: “Отец, согрешил я против Неба и пред тобою и уже недостоин зваться сыном твоим”. Отец же отдал приказ слугам: “Принесите сыну моему лучшие одежды, дайте перстень на руку его и обувь на ноги его. Заколите самого откормленного тельца, и да будет пир и праздник. Ибо мой сын был мертв и ожил, пропадал и нашелся”».

– О да… – протянула Дамьен, и я подняла глаза от книги. – Мертвые непременно воскреснут.

– А как же второй сын? – спросила я. – Тот, что вел достойную жизнь. Он ведь рассердился, увидев, какой праздник отец закатил в честь блудного брата?

– Зря он так, – покачала головой няня.

– А вот и урок! – подхватила я. – Награждают всегда недостойных.

– Только если они покаются, – уточнила Дамьен. – И попросят прощения. Не иначе.

Спорить я не стала: не хотелось ее ранить. В те дни я старалась быть с няней бережнее и даже радовалась, что могу утешить ее чтением, но нисколько не стыдилась своего гнева и нехватки веры. Искренне молиться Богу я уже не могла, ведь Он явил мне свое равнодушие. Дева Мария же оставалась безучастной и молчаливой, как и образ, стоявший у нас на алтаре. Если Она и наблюдала за нами с сочувствием, то ни во что не вмешивалась.

Наконец пришли теплые дни и вернулись птицы. Они заполонили весь остров, а гнезда, как и в прошлом году, понастроили у самого берега, где опять развернулся настоящий птичий город. Деревья и кусты зазеленели. Солнце согревало мне плечи, вот только знака Господней милости я в этом не видела и не благодарила Создателя за погожие деньки. Да, мы с Дамьен пережили зиму, но двое моих любимых не дотянули до весны.

Мысли о лете страшили и терзали меня, ведь я поняла то, о чем раньше и не догадывалась: изобилие и красота скоротечны, и нужно охотиться и запасать дрова, если мы хотим протянуть еще год, вот только у меня не было на это никаких душевных сил. Для трудов нужна надежда, а ее во мне совсем не осталось. Так что я только рыбачила у берега, чтобы нам было чем подкреплять силы, и читала для Дамьен.

Как‐то раз, когда я в часы отлива перебиралась через скалы, я заметила вдали какое‐то пятнышко. Сперва мне показалось, что это просто блик на спокойной воде, но тут появилось второе, а за ним и третье пятнышко.

Я присмотрелась и различила три судна, три огромных корабля, гордо рассекающих морскую гладь. Они понемногу приближались и росли на глазах. Мне это что, снится? – подумала я и окликнула Дамьен, собиравшую водоросли неподалеку.

– Видишь что‐нибудь?

Няня изумленно застыла.

– Три корабля!

Еще совсем недавно я не хотела ничего в этой жизни; меня даже толком не заботило, выживу я или погибну, но теперь душа вдруг проснулась. Сердце застучало чаще, дыхание тоже ускорилось. Я не гадала, чьи это корабли и куда они держат путь: все мысли были лишь о том, что на них мы сможем уплыть и от зимнего мрака, и от бесконечных поисков топлива и пищи.

– Разводи огонь! – велела я Дамьен и побежала в пещеру за оружием и порохом.

Вскоре в небо уже взвился дым сигнального костра. Я зарядила аркебузу и выстрелила в воздух. Громовое эхо выстрела прокатилось по всему острову. Напуганные птицы с криками вспорхнули со своих мест.

Дым, гром выстрелов, целое облако белых птиц. Моряки наверняка нас заметили. Корабли подошли уже так близко, что мы разглядели флаги: французский, с крестом, и голубой с золотыми лилиями – гербом моего рода. Это были наши же корабли: «Анна», «Лешефрей» и «Валентина».

Я замахала руками, и Дамьен последовала моему примеру. Я кричала так, что скоро сорвала голос. Жан Альфонс не мог не заметить дым от нашего костра, думала я. Наверняка он уже разглядел нас в свое волшебное стеклышко и понял, что мы выжили!

– Сюда! Помогите! Спасите! – кричала я, горячо веря, что Жан Альфонс нас пожалеет, даже если опекун не смягчится.

Но, несмотря на мою беготню, прыжки и крики, корабли продолжили путь как ни в чем не бывало и вскоре начали отдаляться.

Я выстрелила еще, размахивала руками, вопила как можно громче, но никто меня не услышал. Три корабля вошли в залив и вскоре совсем пропали из виду, как далекие звездочки на рассвете.

– Неужели они не слышали выстрелов? – удивилась Дамьен.

– Еще как слышали. Ублюдки. Трусы, – процедила я.

Мой опекун провел в чужом краю всего одну зиму – и решил вернуться домой.

Значит ли это, что он отыскал несметные сокровища или нашел золотую жилу? Или же, наоборот, разочаровался в Новом Свете? Этого я знать не могла. Знала только, что Роберваль, наделенный и властью, и статусом хозяина корабля, сам решал, куда ему плыть, на что смотреть и кого слушать. И предпочел сделать вид, будто никаких выстрелов не было, а нашего острова не существует. Бросил нас наедине с опустевшим горизонтом.

Я обозленно стиснула кулаки, на миг позабыв о своей беспомощности. Роберваль путешествовал якобы во имя короля, но на деле действовал