Зарубежный детектив-2026-8 - Кит Даффилд

– Проездом?

Мне ненавистно смотреть на него, разговаривать с ним, но что еще я могу сделать?

– Ага, – говорю я. – В общем-то, да. – Затем приходит осознание, что так просто не отделаюсь, и я спрашиваю: – А где-нибудь поблизости есть мотель?

– Сетевых нет, – отвечает он. – Во всяком случае, рядом.

– Мне не нужна сеть. Я не очень-то люблю сети.

– Я тоже, – говорит он. – Такое чувство, будто в них нет человеческого тепла.

Черт побери, мне не нужно человеческое тепло между нами, но что я могу поделать?

– Верно, – соглашаюсь я, просто надеясь прекратить разговор.

Он расцепляет руки, указывает в сторону, вправо от меня, подняв голову. Я смотрю на его ближайший ко мне глаз. Жаль, что у меня нет с собой люгера, жаль, что я не могу покончить с этим прямо сейчас.

– Примерно в миле с четвертью к югу, – говорит он, – по трассе № 8 есть место под названием «Доусонс». Я сам, конечно, там не останавливался, я же местный, но говорят, ничего.

– «Доусонс», – повторяю я. – Спасибо.

Я отвожу взгляд, но чувствую, как он изучает меня и что-то обдумывает. Он спрашивает:

– Ищете работу?

Удивленный, я снова смотрю на него, и он излучает настолько естественное участие, что я говорю правду:

– Да, ищу. Как вы догадались?

– Я через это прошел. – Он пожимает плечами. – В общем-то, все еще прохожу. Я вижу это по человеку.

– Нелегко, – говорю я.

– По крайней мере, в наших краях, – добавляет он. – Мне жаль, но у нас просто ничего не происходит. – Он жестом обводит свое рабочее место, свою сторону стойки. – Мне повезло устроиться сюда.

Это возможность получить ответ на вопрос. Я спрашиваю:

– Вы работаете полную смену?

– Почти, – говорит он. – Восемь часов в день, четыре дня в неделю. С четырех до полуночи.

Восемь часов. С четырех до полуночи. Он выйдет в полночь. В темноте я не увижу его лица, он предстанет для меня незнакомцем. В темноте я застрелю его.

– Что ж, это хоть что-то, – говорю я, имея в виду работу.

Он ухмыляется, но качает головой.

– Не по моей части, – говорит он. – Я отдал двадцать пять лет бумажному бизнесу.

Притворяясь, что не знаю, о чем он, спрашиваю:

– Газеты?

– Нет-нет. – Он смеется и качает головой. – Производство бумаги.

– А.

– Я был продавцом, а потом менеджером, – уточняет он. – Годы провел в белой рубашке и галстуке. А потом в один прекрасный день меня вышвырнули.

– Бывает, – говорю я, и с кухни доносится звонок. – Со мной тоже такое случилось, – вдруг добавляю, хотя мне не стоит затягивать этот разговор, действительно не стоит.

– Это, наверное, ваш, – говорит он, имея в виду подоспевший заказ, и уходит, а я использую эту минутную передышку, чтобы сказать себе, что не должен расслабляться и позволять нам быть просто собеседниками, болтающими о мировых новостях. Я должен сохранять дистанцию; ради собственного рассудка – я должен сохранять дистанцию. Ради моего будущего. Ради всего.

И помимо прочих соображений, я уже солгал ему, притворился, что ничего не знаю о бумажной промышленности, чтобы он не задумался о причинах моего появления здесь – появления парня с точно такой же трудовой биографией. Но это значит, что мне не стоит продолжать разговор. Что я буду делать, выдумывать какую-то совершенно новую историю о совершенно иной отрасли?

Он возвращается с моим сэндвичем и всеми добавками на толстой овальной фарфоровой тарелке и ставит ее передо мной.

– Долить?

Моя чашка с кофе наполовину полна.

– Пока нет, – говорю я. – Спасибо.

– В любой момент.

Он уходит заниматься другими посетителями, а я жую сэндвич. Я не голоден, отчасти потому, что ел всего четыре часа назад, но в основном из-за ситуации. Я хочу оказаться подальше отсюда, на пути домой. Но мне нужно завершить дело – и только тогда я смогу уехать.

Он возвращается, принимает прежнюю позу – скрестив руки на груди, прислонившись к рабочей стойке.

– А вы в какой области работали? – спрашивает он.

Я на секунду впадаю в панику, но затем говорю:

– Канцелярские товары. – Потому что я кое-что помню об этой отрасли с моих первых лет на должности продавца в «Грин Вэлли Бумага и Целлюлоза». – Блокноты, бланки заказов, бухгалтерские формы, вроде того. Я был в среднем звене, управлял производственной линией. – Затем я выдавливаю смешок и говорю: – Кто знает, может, мы закупались у вас, ребята.

– Не у нас, – говорит он. – Мы занимались специализированной бумагой, для промышленного применения. – Снова ухмылка, снова покачивание головой. – Тоска смертная – для всех, кто не в теме.

– Вы, наверное, скучаете по работе, – говорю я, ведь знаю, что это так, и не могу удержаться.

– Скучаю, – соглашается он, но затем пожимает плечами. – Это просто преступление, что творится в наши дни.

– Вы имеете в виду увольнения?

– Сокращения, уменьшение штата. Все эти вонючие эвфемизмы, которые они используют.

– Мне сказали, – говорю я, – что моя должность «лишилась перспектив развития».

– Неплохо, – кивает он.

– Мне стало легче, – говорю я. Я держу сэндвич, один треугольный кусок, но не ем.

– Знаете, я много думал об этом, – говорит он. – Последнюю пару лет не было других дел, кроме как думать, и я считаю, что общество сошло с ума.

– Все общество? – Я пожимаю плечами. – Я-то думал, дело только в начальстве.

– В том, что начальству многое позволяется, – говорит он. – Знаете, первобытные народы Азии и другие подобные оставляли младенцев на склонах холмов умирать, чтобы не кормить и не заботиться. Или, например, предки эскимосов высаживали на айсберги стариков, чтобы те уплыли и умерли, потому что племя больше не могло ухаживать за ними. Но наше общество – первое, которое берет самых продуктивных людей, в расцвете, на пике возможностей, и выбрасывает за борт. Я называю это безумием.

– Думаю, вы правы.

– Я рассуждаю об этом постоянно, – кивает он. – Но что поделать? Не представляю.

– Тоже сойти с ума, полагаю, – говорю я.

Он широко ухмыляется в ответ.

– Покажите мне как, – говорит он, – и я это сделаю.

Мы вместе посмеиваемся, и он уходит, чтобы пробить на кассе счет пожилой паре.

Пока его нет, я заставляю себя съесть бо́льшую часть еды и допить кофе. Я не могу больше продолжать этот разговор, просто не могу.

Когда я вижу, что он возвращается, то кручу в воздухе рукой – подсказываю, что хочу счет, – поэтому он разворачивается, идет за блокнотом и подсчитывает.

Он явно хочет еще поболтать, но я едва отвечаю. Пусть думает, что я внезапно заторопился. Я оплачиваю и оставляю ему