Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский

оснований, что Ножницкому всегда все известно. Николай Леонтьевич присутствовал при важных допросах или при окончании следствия, требовал от следователей неукоснительного соблюдения законности.

Иногда Борису поручали допрос второстепенных свидетелей. И это оказывалось не так просто, как просто и умело получалось у Кочубинского. Борис нервно искал нужный тон для допроса, ему было неловко за долгое обдумывание вопросов или заранее казалось, что свидетель что-то знает, но ничего не скажет.

А если протоколы приходилось показывать Ножницкому, Борис до краски в лице стыдился собственного неразборчивого почерка. Ему казалось, что начальник вот-вот нахмурится и недовольно скажет: «Даже протокол написать не умеете. Чему вас учили в школе?» Но пока все проходило благополучно.

Очень дружелюбно относился к Борису с первых же дней старший уполномоченный следственной части Савицкий. Он, кажется, единственный среди муровцев имел высшее юридическое образование, увлекался своей работой до самозабвения, его можно было застать в кабинете почти в любое время суток. Следователем он был вдумчивым, проницательным. Ему поручались дела, требующие тонкого психологического анализа. Вообще он хорошо понимал людей. Мягко, отнюдь не поучительно, он говорил Борису именно то, что следовало бы тому усвоить в первую очередь: «Терпение — главное качество следователя». Или: «Боря, если вам некогда, не садитесь за допрос».

Конечно, пока самым интересным и значительным лицом в МУРе для Верхоланцева оставался Кочубинский.

Он тоже учил Бориса, учил в повседневной работе, хотя сам Верхоланцев не всегда это понимал.

Было разрешено свидание (последнее) осужденному уже бандиту Метропольскому. Эту фамилию Борис слышал еще будучи курсантом. Метропольский специализировался на ограблении инкассаторов.

— Вы знаете, что он сделал? — спросил Бориса Кочубинский.

— Убил кого-то там, — ответил Борис, всем своим видом показывая, что он человек бывалый и удивить его трудно.

— И не однажды, — продолжал Кочубинский. — На его счету, среди прочих, есть и фельдъегерь ОГПУ. А последний раз он застрелил кассира, взял двадцать пять тысяч и сразу же попался: следили-то за ним давно. У Метропольского будет свидание с женой. Она вне подозрений: дома он не жил и помощи она от него никакой не получала, а вот решила повидаться, передачу принесла! Вы все-таки будьте внимательны — смотрите, чтобы не передала ничего недозволенного.

Бориса удивило, что женщина может еще сохранять какие-то чувства к такому бандиту. Ввели арестанта. Он был среднего роста, наголо острижен, с рыжей неопрятной бородой. Жена — тихая, невидная, повязанная платочком, в тапочках на босую ногу.

Верхоланцев с любопытством наблюдал за встречей. Ведь это не Романов, одуревший от пьянки парень. Это — хитрый и опасный преступник, поимка которого была большой удачей уголовного розыска.

Разговор шел вялый.

— Сделала ремонт? А с дровами как? Парня-то чем кормишь?

А ведь судьба Метропольского решена, и это последнее их свидание! И, словно подслушав мысли Бориса, Метропольский вдруг проговорил:

— А мы с тобой, Маша, в небесной канцелярии теперь увидимся, видно! — голос его дрогнул, лихорадочно блестевшие глаза подернулись пеленою. Он протянул руку к пушистой детской головке, но не донес ее, опустил. Наверное, ощутил, что нельзя прикасаться к ребенку руками, на которых кровь.

Лицо женщины закаменело, и она тихо отозвалась:

— Раньше про то надо было думать…

Ее слова, казалось, не дошли до сознания мужа, не были услышаны, он, не отрываясь, смотрел на нежный, хрупкий локоток сынишки…

Явился конвоир, и Метропольского увели.

Вошел Кочубинский и внимательно посмотрел на Бориса, который сидел за пустым столом со взглядом, обращенным в пространство. Он моментально все понял и прикрикнул на Бориса:

— Никогда не сентиментальничайте! Никогда не смотрите на бандитов глазами их родственников. Да и эта несчастная женщина от него добра не видела. Через руки Метропольского проходили огромные деньги, но домой он являлся, когда их не было, и отбирал у жены последний рубль на похмелье.

Кочубинский удивлял и приводил в восторг Бориса своим даром перевоплощения. Он мог совершенно по-свойски, употребляя блатные словечки и выражения, говорить с каким-нибудь отпетым уголовником. И наоборот, допрашивая какую-нибудь свидетельницу — даму из «бывших», — блеснуть изысканностью манер.

В деле Романова — деле случайном, пустяковом для Кочубинского — он проявил и терпение, и образцовую аккуратность (может быть, уча Бориса?), а иногда Александр Алексеевич вдруг срывался, кричал и даже топал ногами. Вероятно, тут сказывался и возраст (шестьдесят лет!), и многолетняя нервная следовательская работа.

Как-то Кочубинский допрашивал цыгана, обвинявшегося в грабеже. Тот отрицал все, вплоть до своей фамилии. Кочубинский велел ему снять украденные в магазине сапоги. Цыган снял и поставил их к дальней стенке. Потом же, когда в процессе допроса Кочубинский потребовал подать сапоги, хитрый цыган заявил, что никаких сапог он не брал и те, что у стенки стоят, первый раз видит.

— Ты же их сейчас снял! — воскликнул следователь.

— Всю дорогу босой шел — видишь, пальцы замерзли, посинели, — пожаловался цыган, забыв, что на дворе лето.

Кочубинский в изнеможении вздохнул, откинулся на спинку стула и томно сказал Борису:

— Голубчик, сделайте одолжение — дайте ему сапогом по морде.

Пока Верхоланцев соображал, всерьез или в шутку понимать слова Кочубинского, помочь вызвался Лугин, тот самый худой верзила, который не понравился Верхоланцеву в первый день работы. Лугин быстро вывел арестованного в соседнюю комнату, говоря: «У меня есть план».

— Мы доведем его до ума, — Лугин опустил занавески и притащил из музея проекционный фонарь. — Велел Борису снова ввести цыгана, а сам куда-то убежал.

Явился Лугин в белом, взятом в санчасти халате и темных очках.

— Фамилия? — замогильным голосом произнес он, направляя луч фонаря в суетливо забегавшие глазки допрашиваемого.

— Безлюдский Иван Иванович, — растерявшись, ответил тот.

— Он же Шеметило Иван Николаевич, — добавил Лугин.

Кочубинский, сохраняя на лице полное равнодушие, явно наслаждался этой комедией. Борис только хлопал глазами.

— Сколько раз судился? — продолжал Лугин.

Цыган потрясенно молчал, а Лугин, не переставая светить в глаза фонарем, тем же замогильным голосом ответил за него:

— В 1928 году народным судом Богородского района за кражу лошади. А еще?

— Я… я не упомню что-то…

— Смотрите на него, смотрите! — воскликнул Лугин и протянул руку ко лбу цыгана. — Видите? 27 апреля 30 года судился за мошенничество… Сейчас скажу где… Минуточку! В народном суде Сокольнического района города Москвы! Ну, сам дальше будешь говорить? Третья судимость была?

Цыган растерянно потрогал лоб и зачем-то понюхал пальцы.

— Ну что ж, напомню… — Лугин сделал вид, что напряженно всматривается. — 30 сентября прошлого года в Волоколамске был арестован за…

— За сапоги, только у меня их не было. По подозрению арестовали! — заторопился цыган.

— А потом ты их надел! — расхохотавшись, договорил за него Кочубинский. — Криминалистику не проведешь! Выкладывай все начистоту.

Ошеломленный цыган во всем признался. А