Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев

— С кем Смирнов был во враждебных отношениях? Может, насолил кому крепко, обидел чем-нибудь, за чу­жой женой ухаживал?

— Ванька-то? Ни в жись не позволит! Самостоятель­ный мужик был покойник. Всем друг. Николи обиды от него не видели.

— За что ж его убили?

— Одно слово — по пьянке. Ошалели, стало быть.

— Значит, вы не считаете себя виновным?

— Не знаю я... Не помню...

Долго будет тянуться сказка про белого бычка, пока наконец «ухватишь» руку, взмахнувшую тележным кур­ком-шкворнем...

Перелистав дознание, я закурил и с унынием осмот­релся. Солнце уже опустилось и только краешек его зо­лотил горизонт.

Рыжий взглянул на меня одним глазом и, видимо, убедившись в полной моей покорности, вдруг сразу, с места пошел вперед широкой, размашистой рысью. Удов­летворился победой или просто проголодался — черт его знает!

В Маргары он привез меня уже совсем вечером, по-темному. Я еще ни разу не заезжал в эту деревню и толь­ко хотел спросить прохожего, где сельсовет, как мерин внезапно свернул к большому дому солидной постройки и огласил деревню заливистым ржаньем...

Вдоль деревни с хохотом парней и визгом девушек шла «улица». Под перебор гармошек высокие девичьи голоса выводили:

Ты Подгорна, ты Подгорна,—

Широкая улица!..

Зычные мужские глотки подхватывали:

Через тебя, Подгорна,

Перепрыгнет курица!

Иих!.. И-их!.. И-их!..

Женские выкрики, залихватски-истеричные, мужской дробный перепляс... Гудит земля под тяжелыми сапо­гами...

Обычное вечернее развлечение молодежи в деревне. Клуба нет. Школа крестьянской молодежи с ее лекциями и спектаклями — за два десятка верст. Избу-читальню построят только через год, а газеты приходят с таким опозданием, что лишь на раскурку. Да и читают их не­ многие грамотеи. У молодежи вкус к газете, журналу еще не привился.

Так и коротают вечера: летом «улица», зимой «поси­делки» с семечками и поцелуями...

Удалось как-то посмотреть на эти «посиделки». Бе­рутся девушки и парни за руки, становятся в круг, поют, раскачиваясь.

Ураза, ураза!

Целоваться три раза!

На воротах воробей,

Целоваться не робей!..

И — целуются. Безлюбовно и без страсти. Никакой любви, но, впрочем, и никакого похабства. Так просто, вроде отбывают некую поцелуйную повинность.

Вообще и «посиделки» п «улица» — целомудренны. Но похабные частушки на улице — совсем не редкость. Новых частушек еще маловато...

Иногда «улица» сталкивается со встречной «улицей». Если парни трезвы, стукнувшись грудью, расходятся мир­но. Если мозг одурманен самогонкой, вспыхивает над двумя шеренгами матерщина, мелькают в воздухе гирь­ки, подвязанные к веревкам. Кистени обрушиваются на черепа и спины, трещат плетни, из которых выдергивают колья.

Визжащие девушки рассыпаются по домам, а пар­ни дерутся с ревом, рвут в клочья праздничные «спинжаки» и рубахи, ломают друг другу переносицы, крошат зубы… А утром, встречаясь на покосе или уборке, беззлобно смеются.

— Здорово я тебя вчера саданул! Глаз-то заплыл! Больно?

— А ты ребра склеил? Зубы разыскал? Гы-гы-гы!...

— Га-га-га!..

Комсомол борется с «улицей». Комсомольцы устраи­вают коллективные читки, антирелигиозные беседы, орга­низуют «агитпосиделки», учат парней товарищескому от­ношению к девушкам, борются с матом и самогоном. Но пока дело подвигается плохо. Сильны еще в кондовой си­бирской деревне тысяча девятьсот двадцать седьмого го­да остатки дикого старорежимного быта. Цепко держит он молодежь, и немало времени пройдет, пока станет она выходить на дорогу в новое...

От «улицы» отделилась девушка, подбежала к ходку, заглянув мне в лицо, сказала:

— Здравствуйте! А я вас знаю — вы следователь с района! Видала в Святском...

И нырнула в калитку. Стукнул залом ворст, половин­ки распахнулись, и рыжий, как к себе домой, ввез меня в просторный двор, окруженный конюшнями, завознями, сараями и еще бог знает какими надворными построй­ками.

Дом зажиточный. Девушка вспорхнула в сени, и че­рез минуту на крыльце появился приземистый мужик с фонарем. Он поднял «летучую мышь», чтобы рассмот­реть меня, и осветил себя.Человек нестарый, с решительным, волевым лицом. Борода сбрита, под носом щетинка светлых усов под­стриженные коротко.

— Милости просим!

— Ну хозяин, —  прошу извинить. В Маргарах я впер­вые. Коню доверился, с него и взыскивайте,— пошутил я.

— Хе-хе-хе... Рыжка дорогу знает! Знает, куда хоро­шего человека привезти... Народный следователь новый? Как же, слыхали. Не в тайге живем... Анка! Распряги Рыжку да приставь. Постоит часок — попой и овсеца мерку--. Ну, пойдемте в избу, не обессудьте, милости про­сим...

Изба — пятистенная. Комнаты убраны по-городскому. Полы выкрашены, домотканых половиков нет, на окнах — тюль и даже граммофон с огромной трубой.

Порхает по кухне миловидная восемнадцатилетняя Анка, хозяйская дочь, собирая на стол поздний ужин для районного гостя. Несет тарелки с пареным и жареным ласковая и обходительная сухощавая хозяйка с откры­тым, бесхитростным