Шелест кукурузы - Хелен Берд

– А социальная служба? – удивилась Луиза. – Мне казалось, что они строго следят за такими вещами.

Конечно, в этом девушка не разбиралась, но понимала, что отсутствие ребенка в школе может вызвать вопросы.

– Верно, – кивнула Сесилия. – Но Кэтрин еще даже не похоронили, да и летние каникулы вот-вот наступят. Кстати, сотрудник службы опеки сказала, что приедет на днях, уже после похорон, чтобы поговорить с тем, кто в итоге возьмет Джилл на воспитание. Документы обычно занимают много времени… Надеюсь, это не повредит твоей работе?

– Я реставратор, так что привезла работу с собой.

Ответ Сесилию, кажется, вполне удовлетворил.

– Будь готова, быть может, тебе придется прождать аж до середины августа. У нас, конечно, довольно скучно, но мы привыкли.

В доме у Сесилии было шумно – работал телевизор, бегали дети, ее муж ругался на какую-то бейсбольную команду на экране. В Луизу едва не врезался мальчишка, размахивавший игрушечным пистолетом, окинул ее взглядом, пискнул «Здрасьте!» и помчался дальше, издавая звуки выстрелов.

Луиза оглянулась на Шейна.

Он пожал плечами.

Поднявшись вслед за тетей сестры по старой и довольно скрипучей лестнице, Луиза ощутила тревожное волнение, зарождающееся в солнечном сплетении. В какую-то секунду ей даже захотелось развернуться и убежать. Готова ли она взять на воспитание ребенка? Не лучше ли оставить Джилл в этом доме, похоронить маму и вернуться в Нью-Йорк?..

Луиза на мгновение зажмурилась.

Никто не может заставить ее. Для начала она поговорит с Джилл, взглянет на сестренку и попробует все для себя решить.

– Джилл, – Сесилия приоткрыла дверь в одну из комнат. – А знаешь, кто к тебе приехал?..

Малышка оказалась вовсе не похожа на маму. Луиза плохо помнила Адама, но в доме она видела несколько фотографий его и мамы, стоящих на самом видном месте, и, глядя на сестру, заметила в ее резковатых чертах лицо отчима. В жизни Джилл была куда взрослее, чем на фотографии, стоящей на каминной полке в гостиной, а синяки под глазами придавали ей еще большую взрослость.

– Привет. – Луиза неловко присела на кровать. – Я – Луиза. Можно просто Лу.

Джилл подняла на нее глаза. Взгляд ей достался мамин – темно-карий, такой же, как у самой девушки.

– Привет, – сказала девочка и ковырнула нос медвежонка.

– Как его зовут? – Луиза понятия не имела, как разговаривать с детьми, но почему-то решила, что будет правильно зайти издалека. Думать о том, нормально ли в одиннадцать лет играть с плюшевой игрушкой, не хотелось. Может, это был мамин подарок? – Он симпатичный.

– Паддингтон, – отозвалась Джилл. – Он старый уже. Мама подарила его мне, когда мне исполнилось шесть и я пошла в первый класс.

Шейн успел предупредить, что девочка не плакала все эти дни, но Луиза не знала, нормально это или нет. Горе все переживают по-разному, даже дети. Она забрала медвежонка с собой единственным из всех ее игрушек, потому что явно скучала по маме.

Луиза ее понимала.

Она тоже скучала по отцу, когда он умер, пусть ей было и не одиннадцать лет.

– Знаешь, ты на маму похожа. – Сестренка махом разрешила все ее проблемы. Глянула исподлобья. – Мама часто мне о тебе рассказывала.

Чувство вины горечью шевельнулось в груди. Луиза понимала, что сама оборвала почти все контакты с матерью, за исключением редких открыток на праздники, и мама приняла ее решение. Было ли ей больно от этого? Почему она не стала настаивать на общении?.. Почему даже до смерти отца она забирала Луизу только на лето, если скучала?

Луиза сглотнула.

– Я тоже скучаю, – отозвалась она.

Джилл помотала головой.

– Нет, не скучаешь, – и, если устами младенца глаголет истина, как говорит Библия, то великая книга ошиблась. И Джилл ошибалась. Луиза не скучала по матери, пока жила в Нью-Йорке, но скучала по ней сейчас. Горевала, скучала и злилась.

– У взрослых все сложнее.

Джилл снова взяла в руки медвежонка.

– Ты заберешь меня в Нью-Йорк?

– Если ты захочешь, – осторожно ответила Луиза.

– Я хотела бы жить здесь, – пожала плечами сестра. – Вдруг папа вернется?

Наверное, ей будет лучше с Сесилией. Луиза смотрела на сестру, на ее серьезное детское лицо и думала, что не сможет воспитать ее, не сможет даже найти с ней общий язык, а Сесилия и так воспитывает уже троих, она куда больше понимает в этом.

Но почему-то легче на душе от решения не становилось.

– А сейчас домой хочешь вернуться? – спросила девушка. Даже если Джилл в итоге не захочет, чтобы Луиза ее воспитывала, жить в своей комнате в своем доме она имеет полное право. Это Лу, если так подумать, права находиться там не имеет.

Джилл подумала и покачала головой.

– Пока нет. Там мама… – ее голос прервался, и она шмыгнула носом.

Повинуясь какому-то странному порыву, Луиза потянулась и неловко обняла ее. Джилл замерла настороженно, как олененок, застигнутый врасплох, а потом уткнулась носом в ее плечо и всхлипнула. Не заплакала, не зарыдала, просто всхлипнула, но Луиза вдруг почувствовала, сколько эмоций и боли эта девочка сдерживает внутри, чтобы не обеспокоить кого-то своим горем и переживаниями. Сердце у нее сжалось.

Может ли она оставить Джилл просто так? В этом городке, где ее всегда будут жалеть и где все будет напоминать ей о маме и о пропавшем отце? Где девочка будет вспоминать, что ее мама покончила с собой, лежа в ванной?

– Все будет хорошо, – тихо произнесла Луиза. – Слышишь?

Джилл мотнула головой, но больше ничего не сказала.

В машину к Шейну Луиза вернулась с тяжелым сердцем. Он покосился на нее, но ничего не спросил.

Пусть мужчина и не спросил, но Луиза все равно произнесла:

– Не думаю, что она захочет уехать.

– Посмотрим, – отозвался он. – В любом случае, ты же побудешь с ней в ближайшие дни?

Луиза кивнула.

– Она моя сестра. Конечно, я побуду.

И другого ответа быть не могло.

Сесилия жила в другой части городка, и обратный путь лежал мимо старой церкви. Когда-то мама рассказывала, что церковь построили в год основания города и за почти двести лет несколько раз ее даже пытались сжечь, но каждый раз она практически восставала из пепла – каждый раз ее успевали тушить. Луиза помнила, что у фундамента до сих пор сохранялись пятна копоти.

Если подойти к церкви слишком близко, казалось, будто она пахнет пламенем и серой.

Почему-то смотреть на церковь в темноте было жутковато, и Луиза отвернулась.

– Ага, я ее тоже