Крест - Кен Бруен

их не носит. У меня есть дубинка, рабочий пояс с наручниками, кармашек для радио, защитная маска для искусственного дыхания и латексные перчатки для здоровья и безопасности, особенно когда приходится обыскивать тело.

Она слегка вздрогнула, произнося это, затем добавила:

— Косметику разрешают, ты знал? Главное, чтобы не красная помада или вызывающая. Наши волосы должны быть определённой длины. У меня есть сержант — стерва, она измеряет мои волосы, поэтому я стала делать хвост, а она сказала, что он должен быть под фуражкой.

Она говорила так, будто никогда раньше не позволяла себе анализировать детали своей работы, и я задавался вопросом, к чему всё идёт. Она не закончила.

— Мы должны по очереди быть в патрульной машине, и это всегда в парах. В патруле ты часто одна. Знаешь, сколько раз я ездила в машине?

Мне нужно было что-то сказать, поэтому я попытался:

— Нечасто, я полагаю.

— Никогда. Это справедливо? Но что я говорю? Справедливость — это не про нас. Меня часто затыкают в участке. Я ненавижу это, это как сидеть в офисе, люди приходят за водительскими правами, паспортами или сообщать о кражах. Это так скучно. Потом приводят пьяного, много пьяных…

Она посмотрела на меня. Я, очевидно, попадал в эту категорию.

Я чуть было не начал насмехаться: Ах, бедная маленькая Ридж, её не пускают в большую машину.

Но сдержался, и она продолжила:

— Дело в том, я люблю быть Гарда, но если меня скоро не повысят, придётся подумать об отставке.

Её лицо, когда она это говорила, было трагедией в миниатюре. Сон пытался завладеть мной, и мне хотелось, чтобы она свалила, поэтому я сказал:

— Делай что нужно, чтобы получить повышение.

Она посмотрела прямо на меня, и я понял, что мы подошли к главной цели визита.

Она сказала:

— Я очень беспокоюсь об одной проблеме со здоровьем и не знаю, кому рассказать.

Иногда простота — единственный путь, поэтому я сказал:

— Расскажи мне.

Она глубоко вздохнула.

— Я нашла уплотнение в груди. Может быть, это просто ткань, но…

Я не колебался.

— Ты должна провериться.

Она потерялась на мгновение, воображая, кто знает, какие ужасные последствия.

Я настаивал:

— Ридж, пообещай, что запишешься на приём.

Она снова сфокусировалась.

— Ладно, я обещаю, но есть кое-что ещё.

Я ждал. Она спросила:

— Ты знаешь о распятии?

Я кивнул, хотя знал слишком мало.

— Ему было восемнадцать лет, Джон Уиллис. Его прибили к кресту и установили на холме над городской свалкой. Мы думали, может, наркоделка, предупреждение другим, или даже политика. Нет. Он из приличной семьи, должен был начинать колледж, без судимостей.

Она ждала моего ответа.

Я был ошеломлён, потрясён, мне стало дурно. Перед глазами возник Коди, и меня чуть не вырвало. Прошло добрых пять минут, прежде чем я смог выдавить:

— Есть зацепки?

Она взяла себя в руки, сдерживая возбуждение, которое это дело вызывало в ней.

— Ничего — никаких зацепок, не за что взяться, дело в тупике. Но если бы человек мог пролить свет на это, это сделало бы карьеру.

Мне потребовалось мгновение, чтобы понять.

— А, нет, ты хочешь, чтобы я понюхал вокруг. Это ты всегда говоришь мне вылезать из этой грязной игры, что это меня уничтожит.

У неё по крайней мере хватило совести выглядеть пристыжённой, затем она сказала:

— Я не хочу, чтобы ты делал что-то опасное, но у тебя жуткое чутьё на ниточки.

Прежде чем я успел отказаться — а я собирался, — она достала листок бумаги и сказала:

— Вот имя, он жил в Кладдаге, я оставлю здесь. Просто подумай об этом, ладно? Это всё, о чём я прошу, Джек.

Джек.

Она никогда не называла меня по имени. Это была мера её отчаяния.

Когда она уже направлялась к двери, я сказал:

— Выглядишь усталой, отдохни немного.

С сарказмом, на который был способен, ответил:

— Я тронут твоей заботой. Когда увижу тебя в следующий раз, хочу услышать, что ты была на проверке.

Я попытался говорить легкомысленно, чтобы не показывать, как я волнуюсь.

Она была в коридоре, луч света падал на золотые пуговицы её туники. Выглядела почти внушительно и уязвимо.

— Я не волнуюсь, я просто пыталась быть вежливой.

Я крикнул ей вслед:

— Старайся сильнее.

Я хлопнул дверью, давая соседям знать, что я вернулся и с яростью. Поднял листок бумаги, прочитал:

Джон Уиллис

3, Кладдаг-Парк

Голуэй

Я сел в кресло, и прежде чем успел даже начать думать об этом, глаза закрылись, и сон схватил меня.

Герберт Спенсер писал: «Есть принцип, который является преградой для любой информации, который не поддаётся никаким аргументам и который не может не удержать человека в вечном невежестве — этот принцип — презрение до исследования».

Я, конечно, понятия не имею, как выглядел Спенсер, но в моём безумном сне он появился с молотком и гвоздями, цитируя вышесказанное, а затем начал кричать, что это дело не будет раскрыто, потому что я не в том состоянии духа. Он отдалённо походил на моего отца, а затем прорычал на ирландском: «Bhi curamach!»

Будь осторожен.

Ридж тоже была в этом сне, но её роль я не запомнил, кроме того, что она выглядела крайне несчастной. Серена Мэй, мёртвый ребёнок, конечно, появилась, её печальные глаза вцепились в меня, пока я не проснулся, хныча, в поту.

Моя квартира была тёмной, я нащупал часы… Господи, семь вечера, я вырубился на пять часов. Твёрдо решил урезать дозу снотворного. Я не принимал никаких решений относительно горечи — это было единственное моё топливо.

6

«Sed libera nos a malo». «Избавь нас от лукавого».

Молитва Господня

Девушка вспомнила зелёные стены психиатрической больницы — тошнотворно-зелёные. Она пришла в себя на больничной койке, и сначала нахлынула паника, прежде чем она поняла, что всё ещё жива. Она не знала, обрадована она или нет.

Затем она увидела отца, сидящего на жёстком стуле у её постели, бодрствующего. Его голова упала вперёд, изо рта вытекла нитка слюны, делая его старым. Макушка открывала лысину, ещё едва заметную, но потеря началась. Вся его поза говорила о поражении. Она знала его во многих настроениях — злой, расстроенный, убитый горем, — но никогда, никогда он не сдавался.

Если бы она пошевелилась, он бы проснулся, а ей нужно было немного времени, прежде чем это произойдёт. Она лежала совершенно неподвижно, во рту пересохло, тело было слабым. Но кое-что изменилось. Она чувствовала тёмную энергию над собой, ожидающую, когда её призовут. В те дни после трагедии, когда она была безутешна, она начала сходить с ума. Она снова и снова прокручивала в голове, что чувствовала её мать в те моменты перед концом. И одна — её мать ненавидела это.

Девушка припрятала запас маминых снотворных таблеток, а на улице раздобыла целую кучу других. Она сидела в своей комнате, таблетки выстроились