Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

хорошо, что я в углу за привинченным столиком увидел Лолитку Обломову. Уж ее-то я узнал бы всегда. Ангел, сущий ангел. Не так красива, чтобы ах, но милая-милая, без слащавости, союзник во всех хороших делах. Чем ближе я подходил, тем очевиднее становилось, что ангел сильно осунулся. Насколько помню, она была из очень простой семьи. Лолитой ее назвали не в честь героини Набокова, а в честь латиноамериканской певицы. Откуда такая фамилия — не знаю.

Она обрадовалась, увидев меня. Справа и слева от нее сидели две парочки занятых друг другом гостей, а ей было выделено чистое одиночество. Я уселся рядом.

В отличие от Любаши, она для начала поинтересовалась моими делами, искренне, а не из вежливости. Что я мог рассказать! Моему узаконенному и даже оплачиваемому пересмешничеству приходит конец. Лолита вздохнула, сказала, что находится в подвешенном состоянии. Сотрудничает с одной голландской организацией.

— Они подписали со мной договор. Моя квартира становится их рабочей точкой.

— Что это значит?

— Я работаю с бездомными. Только с девушками. Они приходят ко мне днем, только днем. Помыться, постираться, чаю попить. Никакой травки, алкоголя на моей территории — такой закон. Даже иногда прошу не курить. Они соблюдают. Им польза. Сам знаешь, какие условия зимой на улице.

Откуда мне знать? Ни разу не ночевал в теплотрассе, но ладно.

— А твоя какая выгода?

— Мне бесплатно доставляют моющие средства и дезинфецирующие.

— А деньги?

— И деньги.

Понятно. В принципе, почти тот же профиль бизнеса, что и у Любаши, только клиентура пониже классом.

— А твой сын, невестка?

— А они живут отдельно. Правда, к внучке неохотно пускают. Зовут меня мадам Герпес.

Да-а, тут даже смокинга не предложат.

Пользуясь тем, что Бобёр взял микрофон, я от Лолиты отвалил. Не люблю благотворительности, особенно ей подвергаться. Согласен с Лениным: при словах «бесплатный суп» рука должна тянуться не к ложке, а к булыжнику.

Бобёр — главный на корабле. Это он дает большую часть денег для организации круиза и задает тон встрече. Я ждал, что он публично погрустит, упомянет о трудностях экономической ситуации и извинится за урезанное меню. Ничего подобного — господин Бобров сиял. По-моему, ему даже нравилось, что на этот раз он платит за все, и всякие Петровичи отвалились, и он может блеснуть в одиночестве. Он заявил, что на теплоходе «Китеж», где нам всем пришлось оказаться, будет даже интереснее, чем на предыдущих кораблях. В частности, задуман аттракцион «оживление музыки», и перед нами будут петь некоторые рок-идолы прошлого собственными персонами.

— Бобёр где-то еще срубил бабла, — услышал я уважительный голос за спиной.

— Нет, просто живая музыка стала дешевле, — отвечал ехидный голос.

Я думал о своем, о профессиональном. Зачем было так называть теплоход, написали бы прямо — «Титаник».

Не знаю, чему это приписать — наступившей ли полнейшей весенней темноте, или веселящей речи нашего лидера, но мне долго не удавалось ни с кем из собеседников выйти на уровень хотя бы частичной откровенности. Все отделывались шутками (или дежурными, или глупыми) и улыбками (или виноватыми, или снисходительными).

«Ничего, — сказал я себе, — нужна, как говорится, перезагрузка. Отойдем вон туда к бортику со стаканом вот этого чего-то крепкого. И полюбуемся набережными видами. Через пятнадцать минут нырнем в человеческое море по новой — оно должно стать другим».

«Китеж» был довольно современным судном, так что работа двигателя практически не ощущалась, добраться взглядом до воды из-за всяких световых эффектов, затеянных на борту, тоже было трудно, так что возникало ощущение полета в черной невесомости, особенно если достаточно далеко перегнуться за перила.

За спиной квакала в микрофон и приседала какая-то молоденькая девушка, и слов, слава Богу, было не разобрать. А потом выяснилось, что их вообще не было — она и впрямь только квакала. Зато с нижней палубы стала, как пузырьки со дна бокала с шампанским, поступать информация. Разговор шел о погоде. Или о политике.

— Сегодня слышал в эфире «Евроньюс» собственными ушами: «Над всей Испанией безоблачное небо».

— Да-да, я тоже слышал, что сегодняшний день идеальный в смысле нормы. И температура, и давление, и влажность. Причем не только у нас.

— Я тебе не про то.

— А я про то. Никаких отклонений от климатической нормы. Природа как будто прислушивается — что это мы, люди, затеваем.

— «Над всей Испанией безоблачное небо» — это был сигнал для Франко. В 1936 году.

— Я не знаю, как там в Испании…

Я не дослушал: меня плотно хлопнули по спине. Оборачиваюсь. Юра Сагдулаев. Тоже, как и я, бросил химию ради журналистики, только с большей выгодой для себя. Взгляд лоснится, душа, видимо, тоже. В другой обстановке он вряд ли ринулся бы ко мне, кивнул бы издалека, да и все. Его еженедельник в свое время имел некоторые проблемы в связи с издевательской моей публикацией по поводу страховой компании «Гефест». А я ведь всего лишь указал, что греческий Гефест — близнец римского Вулкана, а такое название не совсем подходит для фирмы, призванной олицетворять стабильность и надежность. «Гефест» якобы подавал в суд — мол, процент клиентов отшатнулся. Врал Юра тогда, как мне кажется. Хотя кто знает.

— Ну, санитар рекламного леса, усмотрел еще какой-нибудь гниющий слоган?

Я сделал вид, что считаю вопрос риторическим, чокнулся с ним. Мы оба сделали вид, что выпили. И он повторил свой вопрос, слегка его перемонтировав, и я понял, что он не шутит, а всерьез интересуется, не приду ли я снова к нему со своей антирекламой. Тогда за публикацию по «Гефесту» Петрович прилично отвалил Сагдулаеву. Что это получается: не я у него, а он у меня ищет заработка? Как всегда в ситуациях, когда нечего сказать, я говорил долго. Про то, что нахожусь в творческом поиске и, возможно, скоро осчастливлю его еженедельник, так что пусть они там у себя расчищают полосы.

Он стал смотреть сквозь меня на проплывающее мимо здание Белого дома, которое отсюда, с реки, и в это время суток выглядело как неуклюжий призрак.

— Знаешь, а мне кажется, что я вижу следы.

— Что?

— Следы от танковых снарядов. Знаешь, как фотоаппарат показывает то, что не видит простой глаз, так и это освещение как будто дает такой эффект. Видно, куда попадали.

Я повернулся из вежливости и посмотрел. Ничего не увидел, но согласился про себя, что у Юры основания для таких галлюцинаций есть. Совесть свербит. Тогда, в 93-м, он ярче многих радовался этой бомбардировке. Хотя откуда у газетчика совесть.

— Знаешь, — сказал я почему-то, — я не знаю, как с антирекламой, но один сенсационный материал у меня, возможно, скоро появится.

Он ласково