Игра - Ян Бэк

Ответили сразу же.

– Tak?[34] – сказал голос.

Женский.

Сердце Мави бешено колотилось. Она хотела что-нибудь сказать, но мешал комок в горле.

– Алло? – выдавила наконец она из себя. – Мави Науэнштайн… Из Гамбурга, и… мне нужно с вами поговорить.

Женщина ахнула в домофон и впустила ее.

Мави на ватных ногах вошла в подъезд, где было холодно и неопрятно. Удивительно, что с учетом предстоящей встречи она замечала такие вещи. И все же она запоминала каждую деталь: облупившаяся краска на стенах, спертый запах, тяжелый гул, раздававшийся от ее шагов. Она поднялась на второй этаж, потом на третий, где и увидела открытую дверь.

Вышла женщина.

Первое, что отметила Мави, – длинные белокурые волосы, струящиеся элегантными волнами на плечи и ниже. Дурацкая мысль, но Мави сразу вспомнила диснеевскую принцессу. Миловидное лицо, умеренный макияж, большие глаза, грациозная фигура и красивое длинное летнее платье, столь не подходящее ко всей этой обстановке.

Женщина посмотрела на девочку большими глазами, потом приоткрыла губы, накрашенные помадой нежного оттенка.

– Мави?

Та кивнула и почувствовала в глазах слезы.

Женщина прижала руку ко рту, резко вздохнула и с рыданиями развела руки для объятий.

Мави бросилась к ней, прижала ее и дала волю чувствам. Наконец она пришла сюда. Туда, где и начиналась ее жизнь. В объятия женщины, подарившей ей эту самую жизнь.

– Мави, – слышала она и касалась рукой ее волос. – Ох, Мави! – Девочка поняла, что они переместились в квартиру.

Дверь за ними закрылась.

– Come in![35] – сказала принцесса из мультика Диснея по-английски и подтолкнула ее через прихожую в комнату.

Мави подняла голову и огляделась. Квартира выглядела уютной, со вкусом обставленной, хотя мебель – антиквариат? – была темноватой и слишком тяжелой для хозяйки. Повсюду были развешаны репродукции, семейных фото не было. Полы были застелены коврами, возле стены стояло пианино. Кристина Левандовска была музыкантшей? Ей бы определенно пошло.

– Tea? Coffee? Juice?[36]

Мави помотала головой.

– I cannot believe, – бормотала женщина на неумелом английском, вытирая с лица слезы. – I never knew… you come from Hamburg, you said?[37]

– Yes. – Мави нельзя было вспоминать Гамбург, не то что говорить о нем. Но она не знала, о чем еще говорить. О чем спросить в первую очередь? Да еще и по-английски.

Повисло тягостное молчание, но тут женщина вздохнула и сказала:

– Мави, Ma vie[38]… My life! – после чего снова закрыла лицо руками.

Пожалуйста, не плачь. Теперь я рядом. Я не уйду.

Дурацкие банальные фразы Мави держала наготове, но уж слишком банальные, чтобы их произносить. Она перенервничала. Она сидела рядом с этой прекрасной женщиной, и все вопросы, которые раньше хотела задать, разом показались ей несущественными.

– What is with your?.. [39] – начала женщина и показала на синяк под глазом.

– Nothing [40], – поспешила ответить Мави.

Тишина.

Женщина посмотрела на руки.

– I cannot believe, – повторила она, после чего резко встала. – We must celebrate![41] – Она вышла из комнаты, счастливо смеясь.

Мави услышала, как она открывает холодильник. Затем хлопнула пробка. Девочка вздрогнула, но женщина уже несла два бокала с шампанским и один из них протянула ей.

– I am so lucky, Mavie! You are here! [42] – сказала она дрожащим голосом.

Мави чокнулась и выпила. Вкус ей не понравился. Разумеется. Ей никогда не нравился алкоголь. Но, как и на вечеринке Силаса, она выпила, потому что так было принято.

Они снова сели.

– How long you will stay, Mavie? [43] – поинтересовалась женщина.

– Ich… I dont’t know [44].

– As long as you want. We need to talk. Talk so much![45] – женщина сделала большой глоток и поставила бокал на тяжелый низкий столик.

Мави не понимала, где поток вопросов, бесконечный, как пузырьки газа в шампанском? И чтобы что-то сказать, она выдавила первое, что пришло на ум:

– What do you do? [46]

Женщина кивнула в сторону пианино.

– Something… with music? [47]

– Yes! Bravissimo!.. I teach! Do you play an instrument? [48]

Мави кивнула.

– Cello. But not so good [49].

– Oh, how nice, cello! My daughter plays a classical instrument, she plays so well for sure! [50]

Мави с охотой бы подтвердила, но ее учитель с уверенностью стал бы утверждать обратное. Она точно знала, что лишена всякого таланта, а уроки виолончели часто просто служили предлогом, чтобы уйти из дома.

Резня в Гамбурге.

Она запретила себе думать об этом. Нужно увести разговор в другую сторону. В какую?

Скорпион.

Большая неизвестная. Скорпион стоял между ней и этой женщиной. Раньше или позже, но она спросит, откуда взялась татуировка. Почему бы не сейчас? Как будет «скорпион» по-английски?

Она уже набрала в грудь воздуха, готовясь задать вопрос, как ей вдруг стало дурно. Взгляд расфокусировался. Она отяжелела. Веки налились свинцом.

– What is with you, Mavie? Are you feeling sick?[51]

– Nein, ich… no, I’m… I’m…

– Голова кружится?

– Угу.

– Обычное дело с бензодиазепинами. Но нокаутирующие капли для такой неженки, как ты, подойдут лучше.

Нет, Мави ничего не поняла. Нокаутирующие капли? Откуда… и зачем? Но как… И почему моя мать вдруг заговорила не по-английски?..

– Мави-Мави. Ты едва пригубила из бокала. Удивительно, что они вообще действуют. Наверное, ты не привыкла ни к алкоголю, ни к чему другому, да? Мави фон Науэнштайн? Родственнички, прости господи!

Почему мать дала мне нокаутирующие капли?.. И какие такие родственнички?

Мысли стали вязкими, словно мед. Она чувствовала, как ее покидают силы. Через несколько мгновений она уже не сможет пошевелиться. Девочка хотела встать, убежать, но была не в состоянии даже приподнять руку. Она, словно мешок, бессильно повалилась на диван и с трудом повернула голову, чтобы еще раз посмотреть на женщину.

И понять.

Она не моя мать.

58

Берлин, 11 часов 15 минут

Инга Бьорк

Ей было плохо, она была разбита. Пахло чем-то химическим, что-то вроде краски. Голова болела, но не от удара, скорее как от похмелья.

И было еще кое-что.

Кое-кто.

Он.

Она знала, что он здесь. Совсем близко. Хотя видеть она не могла, а слышала лишь собственное дыхание. Но было в точности как раньше. Ни одного человека она не чувствовала так, как его.

Брам Шпикер. Он же Штефан Болль. Он же Маркус