Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

границей, был выведен особый, способный выдерживать северные холода сорт, цветы были крупные, со стеблями, на которых почти отсутствовали колючки, с тонким прочным ароматом, самых разных оттенков – от чайного, нежного, до кровянисто-багрового, густого.

Принадлежал розарий одной коммерческой конторе, которая одаряла цветами иностранцев, приезжавших в Краснодар на переговоры, Ерохов решил, что он нисколько не хуже посланцев какого-нибудь сырого Альбиона или пропахшего старой канализацией Марселя, а уж Жанна, которой предназначались цветы, вообще могла дать фору и англичанкам и француженкам, вместе взятым, – кому угодно, словом.

Майор твердо был уверен, что красивее русских женщин никого нет на свете, поэтому их почаще надо одарять цветами, и если в розарии не досчитаются штук сорок пять роз – ничего страшного. Розы вырастут еще, а счастье может скрыться за углом. Тем более что розы росли, как конский щавель, без счета, и особого ухода не требовали, были неприхотливы, как обычная трава.

Ерохов забрался в розарий и неожиданно столкнулся там с двумя охранниками, также решившими осчастливить своих любимых добротными заморскими цветами.

– Ты чего, дядя, делаешь в чужом огороде? – схватившись за пистолет, поинтересовался один из охранников, плечистый, щекастый, с ровной, будто у него не было ни черепа, ни затылка, шеей.

Второй охранник даже за пистолет не стал хвататься, ухмыльнулся, с жутковатой жадностью глядя на Ерохова:

– Слушай, а может, мы вздернем его на заборе или суку для острастки? Чтоб другим неповадно было лазить в кооперативную крапиву?

– А что, хорошая идея, – одобрил намерение напарника первый охранник, сунул пистолет обратно в кобуру, достал из кармана смотанный в комок электрический провод, тонкий и необычайно прочный, – для этого у меня и проводок подходящий есть, его даже намыливать не надо.

– Перекинем через березовый сук, утром снимем. – Второй охранник протянул руку, чтобы ухватить Ерохова за шиворот.

Майор понял, что эти двое не шутят, а если узнают, что он из милиции, вообще все предпримут, чтобы закатать его в асфальт: лица у охранников были сосредоточенные, тяжелые, глаза – спокойные, мертвые, ни одной блестки в них, и эти глаза испугали Ерохова. Он ушел от цепкой руки охранника в сторону и, словно на занятиях в Высшей школе милиции, как это было когда-то, спокойно и деловито перехватил ее, взял на излом и с силой швырнул охранника на землю.

У того только внутри что-то громко булькнуло, всем телом он всадился в ухоженную мягкую почву, дернул одной ногой, вызвав у Ерохова неодолимое желание добавить к броску еще что-нибудь, но он пожалел охранника. – молодого, самоуверенного, уже знакомого с тем, как убивают людей, – развернулся ко второму охраннику. Тот сунулся было вновь за пистолетом, но Ерохов опередил его и уложил рядом с напарником. Затем неспешно срезал пятнадцать роз – много брать не стал, – и исчез.

Ночью Ерохова прихватило сердце, переволновался майор, пришлось вызывать врача, но слава богу, ничего страшного не обнаружилось. В результате майор появился на работе невыспавшийся, с опухшими глазами, словно с похмелья, но довольный – он поставил на стол Жанне роскошный букет.

– Ну что у нас со снимками? – спросил подполковник, пряча усмешку. – Есть комплект?

– Так точно, полный комлект. И Попондопуло, и Овчинниковы, и нынешние двое…

– На место убийства прапорщиков я отправил Веретенникова, пусть немного покумекает, может, что-нибудь выловит?

Подполковник разложил фото на столе ковром, не сдержал вздоха – все-таки нормальному человеку не дано привыкнуть к трупам. Хорошо, что хоть снимки черно-белые, лица вроде бы землей измазаны, а ведь это – запекшаяся кровь. Головков накрыл ладонью один фотоснимок со страшным человеком на нем – близкий выстрел разнес человеку голову.

– Попондопуло и… – Головков накрыл рукой другой снимок, – Овчинников. Следом сотрудник ГАИ и двое автолюбителей, – подполковник перешел к следующей группе снимков, – теперь вот прапорщики. Кстати, на пальцах у них обнаружены следы оружейного масла – явно имели дело с автоматами Калашникова. О чем это свидетельствует?

– О том, что эти люди были торговцами оружия, – сказал Ерохов.

– Вовсе не обязательно. Прапорщики – люди военные, им положено иметь дело с оружием.

– Следствие покажет, торговали или нет. – Вид Ерохова сделался смущенным. – Извините, увлекся.

– А с другой стороны, майор Ерохов, может быть, и прав – военным сейчас не на что жить, беспросветные генералы, как в армии называют прапорщиков, тянут все, что плохо лежит. И в первую очередь, конечно, оружие. Мы узнаем, были прапорщики торговцами оружия или нет, очень скоро – это несложно. Гораздо сложнее другое – одна банда убила всех этих людей или банд было несколько?

– Убийства очень разные, – Лысенко задумчиво помял пальцами подбородок: голова была вялой, в ушах раздавался далекий звук, словно бы он слышал стук собственного сердца. – Очень, – добавил он.

– И тем не менее, произошли они в одном районе – это раз, и два – объединяет их особая жестокость.

– Да, работали ребята, которые хорошо знают это дело. Может быть, афганцы?

– Почти все афганцы в нашем районе остепенились, хотя… – подполковник взял снимок с изображением убитого предпринимателя-грека, – хотя могут быть и чеченцы. Вот хватим мы горя, если чеченцы закончат у себя военные действия и переберутся к нам. Эти ребята не знают, что такое пощада. И характер у них другой, чем у афганцев. Наши афганцы воевали на чужой территории, чеченцы – на своей.

– Да, разница есть, – согласился с ним Лысенко. – Война на своей территории – это война своих со своими, гражданская. А на чужой, справедливая она или нет, – это война с чужими, где есть враг… У солдата совсем другая психология. Человек со своей войны, из какого-нибудь Гудермеса, приходит искалеченным, это нечеловек в человеческой оболочке, из Афганистана ребята приходили все-таки другими.

– Верно, – сказал Головков, – я сам это наблюдал.

– Теперь об убийствах. Одна банда совершила их или несколько?

– Я считаю – одна. А ты?

– Доказательства какие?

– Никаких. Просто внутреннее чутье подсказывает. – Лицо у Головкова потяжелело, в глазах неожиданно появилось загнанное выражение, Лысенко понимал подполковника: столько времени прошло, а они никак не могут нащупать след банды, подполковника каждый день дергает начальство, и что ни начальник, то обязательно упреки, угрозы, накачка и извечный, набивший оскомину вопрос: когда? Когда будет накрыта банда?

Решение, которое они должны были принять, могло повлиять на поиск. Ведь если убийства совершены разными людьми, то и искать придется разных людей, а сил и сотрудников на это нет; если же убийства совершены одной бандой, то и силы можно объединить, к милицейской четверке приплюсовать еще народ, создать толковую группу, тогда и поиск пойдет быстрее.

Банда неуловима, действует нагло, жестоко,