Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

– Берите, берите, Серафима Сергеевна! Вечером чайку попьете, это и вкусно и очень полезно для здоровья – чай с печеньем, – он потрепал Леньку по голове, – особенно таким вот глазастым самостоятельным мужикам.

– Да уж, самостоятельный… по касательной, – не сдержавшись, сердито пробормотала Серафима Сергеевна, – с печки в ботинки прыгать умеет, почти не промахивается… Освоил это дело. А в остальном, – она вздохнула сгорбилась. – Тяжело мне с ним. Вечно попадает в разные истории.

– Ничего, терпите, Серафима Сергеевна, – бодро проговорил Головков. – Бог терпел и нам велел.

Серафима Сергеевна выпрямилась, строго посмотрела на Головкова сощуренными жесткими глазами – в ней словно бы возникло что-то новое, то, чего раньше подполковник не засекал, качнула головой осуждающе и, ничего не сказав, двинулась к двери.

…Вечером Веретешкин доложил, что установлены личности убитых прапорщиков.

– Кто они? – устало спросил Головков. – Откуда?

Веретешкин отбарабанил, даже не заглядывая в бумажку, которую держал в руке:

– Петров Семен Егорович, сорок пятого года рождения, русский, женатый, имеет на иждивении трех сыновей, и Сидоров Павел Павлович, пятидесятого года рождения, женатый, бездетный. Оба работали на складе отдельного саперного батальона, один занимался вещами, выдавал портянки с бушлатами, другой числился по оружейной части…

– По оружейной, значит? – Подполковник не удержался, хмыкнул. – Тебя это ни на какие мысли не наводит?

– Наводит.

– Ну и что?

– Первая прикидка уже сделана. На оружейном складе кое-чего не достает.

– Чего именно?

– Для этого надо провести ревизию, но на первый взгляд, если оценивать навскидку, нет десятка полтора автоматов и нескольких ящиков патронов…

– А пистолеты?

– Еще не смотрели. Военные посмотрят – скажут.

– Вот тебе и ответ на вопрос, почему убиты прапорщики?

– А вдруг из-за машины, Леонид Петрович? Уазик, на котором они уехали из части, ведь тоже угнали…

Подполковник колюче, испытующе глянул на Веретешкина, в посветлевших глазах его мелькнуло сомнение, он отрицательно покачал головой, хотел было сказать: «Вряд ли», но вместо этого произнес:

– Все может быть! Все, что узнали, передайте Ерохову, он ведет следствие, а сами займитесь прапорщиками.

Веретешкин неохотно, очень вяло кивнул, развернулся и пошел к двери, от согнутой постаревшей спины майора исходило что-то жалкое, и подполковник невольно подумал: «Это он после ранения так сдал, даже выпрямиться не может… Эх, Веретешкин, Веретешкин… Надо отправлять мужика на отдых». Позвал, когда тот уже открыл дверь:

– Игорь!

Майор остановился, косо, через плечо глянул на Головкова, взгляд его был бесконечно усталым, лоб озабоченно сморщился, и жалость болью и звоном стукнулась в виски Головкова.

– Да, товарищ подполковник.

– Я тебе в помощь дам человека… И вообще, смотри, может быть, тебе на пару недель куда-нибудь слетать отдохнуть? В Сочи можно махнуть, ребята наши роскошно примут… Можно в Геленджик, в Туапсе, в Джубгу.

Скупая улыбка раздвинула губы Веретешкина, он отрицательно покачал головой.

– Спасибо, товарищ подполковник. Разрешите идти?

– Иди. – Подполковник вздохнул, посмотрел в окно, на редкую золотистую листву, непрочно висевшую на прозрачных, ослабших перед зимой ветках деревьев, вновь подумал о Веретешкине, но в следующий миг отогнал эту мысль от себя: человек знает, что делает. Единственное, что – в помощь ему надо кого-нибудь дать. Может быть, Григорова?

Через несколько минут, чтобы не откладывать это дело в долгий ящик, подполковник вызвал к себе старшего лейтенанта Григорова – веселого, черноглазого, белозубого казака, в чьих жилах явно текла кавказская кровь, – наведался в их род какой-то жгучий абрек, свалившийся с гор, подкараулил молодуху в зарослях и завалил, – Григоров в отличие, скажем, от Ерохова или Веретешкина, был здешним жителем, знал все краснодарские улицы и дворы, входы и выходы, злачные места, щели и чердаки. За легкий нрав и открытость многие в милиции звали старшего лейтенанта Александра Григорова Шуней.

– Не обижаешься, когда тебя Шуней величают? – спросил у него как-то подполковник.

– А чего обижаться-то? Да пусть хоть Горшком величают. Главное, чтобы в печь не сажали.

Григоров возник в двери оживленный, призывно блеснул зубами, будто добрый людоед, готовый перекусить пополам любого, кто не понравится любимому начальству, Головков невольно подумал о том, что этому человеку жизнь дается легко и это хорошо, поскольку нет ненужной борьбы и это сохраняет силы, время остается не только на работу, но и на веселье, и Шуня этим успешно пользуется.

Другой же человек донельзя ослабевает в какой-нибудь ненужной борьбе, пытаясь доказать, что верблюд не способен пролезть в ушко иголки, сходит на нет, теряет вкус к жизни, становится раздражительным, неприятным, и люди понемногу отворачиваются от него. Кому охота иметь дело с брюзгой?

Другой коленкор – Шуня. От него исходят добрые токи, человек, который общается с ним, получает дополнительный заряд.

– Я уже и не помню, отдыхал ты в этом году или не отдыхал? – Подполковник виновато коснулся пальцами виска. – Все в голове перемешалось.

– Еще бы! Столько преступлений – и все на наш район, – сочувственно проговорил Григоров. – Тут не только голова пойдет кругом, но и задница, извините, тоже.

– Так был ты в отпуске или не был?

– Не был.

– И не удастся пока, старлей, понял? Пока мы кое-кого не изловим.

– Не удастся, так не удастся, – спокойно отозвался Григоров, призывно блеснул белью зубов.

– Зато на следующий год получишь двойной отпуск, сможешь поехать хоть в Антарктиду. Времени у тебя будет, как денег в банке.

– Угу, товарищ подполковник, – подтвердил Григоров, – в банке из-под килек. Но не нужен нам берег турецкий, товарищ подполковник, и Антарктида нам не нужна.

– А ты, оказывается, большой поэт, – подполковник неожиданно нахмурился, – певец народов. Вступительных речей, извини, произносить не буду. Ты слышал, что в нашем районе объявилась банда? Если не слышал, то зайди к Ерохову, он тебе кое-что расскажет о ней. А после подключайся к Веретешкину, у него самые свежие трупы на руках, два экземпляра, надо разобраться.

Григоров ушел, а подполковник вновь некоторое время сидел молча, с горьким, болезненно осунувшимся лицом, словно бы боль, которую испытали люди, угодившие под охлест пуль, теперь обрушилась на него, мешает ему жить, мешает спокойно ходить по земле, мешает даже дышать. Никто, ни один человек в Краснодаре не услышал, как звучали эти выстрелы, ни один человек не увидел, как были убиты Попондопуло, Овчинниковы, несчастные воры-прапорщики…

Хорошо, что хоть у убийства инспектора ГАИ и двух автолюбителей, затормозивших на свою беду около офицера с полосатым жезлом в руках, оказался свидетель – Ленька Коркин. Но этот свидетель – случайный, Ленька – это обычное милицейское везение, удача, которой могло и не быть. Банда работает жестоко – следов