И река ее уносит - Джихён Юн

То, что произошло дальше, было случайностью. Она попыталась высвободиться, уперлась руками ему в грудь, но сила противодействия толкнула ее назад. Она споткнулась и, не удержав равновесия, упала вниз. Вода поглотила ее, прежде чем Бентли успел договорить – теперь она знала, что он сказал:

– Мираэ, пожалуйста.

Она даже не успела крикнуть.

Потом она увидела, как он всхлипывает на заднем сиденье машины Силаса, умоляя искать ее, собрать поисковый отряд, пожалуйста, пожалуйста, – когда они подъезжают к поместью Портеров.

– Тогда я ошибался, – глухо произнес Бентли в настоящем. – Я думал, у меня нет никого, кроме отца, но это была неправда. У меня была ты, так ведь?

И тогда он сделал то, чего она не ожидала. Он коснулся ее. Его взгляд оставался таким же ошарашенным, когда он положил ладонь ей на шею, сбоку, где бился бы пульс, и наклонился, коснувшись ее губ своими.

Они были солеными, и в этом знакомом вкусе хранилось еще одно воспоминание, оно погрузилось в нее и раскрылось, охватив их обоих.

* * *

Внезапно они оказались посреди лета. В дальней пещере, которую они с Бентли приспособили, чтобы кремировать животных. Он с кряхтением подтащил пакет углей и заполнил ими металлическую бочку, а затем налил внутрь средство для удаления корней растений.

– Готово! – крикнул он и зажег спичку. Она подошла ближе. Она ощущала, что он рассматривает ее, любуясь, как пламя отбрасывает танцующие тени на ее лицо. Теперь она понимала: он думает, как она прекрасна. Она держала в руках тельце зверька в закрытом пакете. На этот раз это было не сбитое на дороге животное, а воробей, который врезался в окно ее спальни. Одну лапку она оставила, чтобы закопать. Но это потом. Сначала нужно сжечь остальное.

— Погребальный костер к твоим услугам, – сказал Бентли, торжественно показав на горящий в бочке огонь, и она увидела, как ее версия из прошлого шагает вперед и небрежно бросает птицу в пламя. Они молча смотрели, как перья занимаются огнем. У них за спиной прилив подступал к галечному пляжу, а затем снова отступал, повинуясь луне.

В тишине она увидела, как Бентли задумался, а потом почти со смирением произнес:

– Пахнет отвратительно.

Пахло не то чтобы отвратительно. Она увидела, как почесала нос.

– Пахнет умиранием, – сказала она, хотя в точности не знала этого, ведь сама еще не умирала.

Тогда Бентли наконец собрался с духом и произнес то, что хотел высказать на самом деле. Он сжал пальцы, затем расслабил.

– Ты и правда готова зайти так далеко?

– Я готова на все ради того, чтобы услышать ее голос, – сказала она, греясь у огня.

Она не ожидала, что Бентли поймет, каково это – быть эмоциональной опорой для семьи. Она боялась, что, если покажет свою уязвимость отцу или Суджин, они начнут паниковать. Только в эти тайные моменты, когда она закапывала кости, когда голос матери, словно ветерок, проходил по ее волосам, она ощущала себя тем, кем была на самом деле: девочкой. До костей пропитанной усталостью, придавленной грузом ответственности – но все-таки ребенком.

– Ты не обязан понимать, — проговорила она с неожиданным упреком. Последние слова эхом отдались в пещере. К чести Бентли, он, кажется, не обиделся, и только тогда она осознала, как часто огрызалась на него – она не говорила столько резкостей никому другому. Как получилось, что этот парень стал единственным громоотводом для ее злости?

Тишина повисла между ними, а потом он тихо прошептал:

– Я понимаю, – глядя, как огонь поглощает останки птички. Яркий факел ее клюва, крылья, обреченные сгореть. Несколько месяцев назад это, наверное, стало бы для него чем-то травмирующим, но после стольких ночей, проведенных вместе с Мираэ за отскребанием погибших животных с проселочных дорог, он привык к этому. – Знаешь, не ты одна растешь без матери.

Продолжая наблюдать за воспоминанием, она увидела, как чувство вины проступило на лице ее прошлой версии.

– Извини. Я не хотела…

– Неважно, – произнес Бентли. Перья обуглились, и птица превратилась в почерневший комок органики. Когда огонь добрался до внутренностей, запах стал тошнотворным. – Даже если бы у меня были такие силы, как у тебя, и я мог бы воскресить животное, чтобы услышать, как мама говорит со мной, я бы не стал.

– Почему нет?

– Она, наверное, меня отчитала бы. – Выдох, полуусмешка. – Я же ее убил.

– Бентли, твоя мать умерла от проблем с сердцем.

— Ага, — сказал он, подбрасывая в огонь мусор. Палку, зеленые листья, от которых пошел черный дым, холодный мокрый камень, зашипевший от жара. – От проблем с сердцем, которые появились у нее, когда она была беременна мной. Папа говорит, до меня она была здоровой, как спортсменка. Так что…

Он замолчал, а она наблюдала, как ее версия из прошлого рассматривает его. Даже сейчас она помнила, что тогда подумала. «До меня» — такой мрачный способ сообщить о своем рождении, словно это непогода или смертельный диагноз. Но Бентли вряд ли хотел продолжать этот разговор. Требовалось сменить тему. Поэтому она толкнула его, показав на небо, так густо усыпанное звездами, что они на время забыли обо всем остальном, рассматривая их.

– Смотри, – сказала она, обводя в небе широкий квадрат. – Видишь эти скопления, которые похожи на падающего палочного человечка без головы?

Бентли скорчил гримасу, которая будто говорила: «Нет, только не это», – но позволил ей продолжать.

– Конечно.

– Это созвездие Девы. Одна из звезд в нем, как ты знаешь, символизирует девушку. Ее звали Эригона. Греческий бог Дионисий дал вина ее отцу, а тот затем разделил его с пастухами. Пастухи опьянели и подумали, что их отравили, и повесили ее отца на дереве. Эригона нашла его тело и покончила с собой, повесившись на той же ветке, что и ее отец.

– Жуть, – язвительно сказал Бентли. – Не повезло ей.

– Ага, именно, – невозмутимо продолжила она. – В последнее время я много об этом думала. Как даже в старых мифах родители переживают свои истории утрат и преодоления, а дети оказываются просто сопутствующим ущербом. Они страдают или погибают ради родителей. И это урок или цена, которую приходится заплатить, или прочий бред.

– И это вся история? Девушка просто умерла? – спросил Бентли. – Отстой.

– Нет, на самом деле нет, – ответила она. – Бог увидел смерть Эригоны, пожалел ее и забрал на небо, сделав одной из звезд в Солнечной системе. Это называется катастеризм – помещение чего-то среди звезд. Когда человеческое тело становится небесным телом.

Она снова опустила взгляд на землю. На парня, который иногда был прекрасен, если позволял себе опустить защиту,