Зарубежный детектив 2026-7 - Сандроне Дациери

Верить тому, что видишь в соцсетях, нельзя. Спрятанные за фильтрами, сидящие в арендованных «ламборгини», мы в большинстве своем несчастные люди. Однако женщины не перестают мне писать: бредят от зависти, мечтают поменяться со мной местами. «Твоя жизнь идеальна, – говорят они. – Хотела бы я оказаться на твоем месте». А тем временем я прикована к телефону, мучаюсь бессонницей, маниакально выбираю, какую из семидесяти восьми фоток долбаного джакузи мне запостить; в моей крови пузырится наркота; я попала в зависимость от тех самых таблеток, из-за которых мне мерещатся неописуемые глюки. В ответ на такие письма я думаю лишь: «Беги, ненормальная! Отстань от меня! Не нужна тебе моя жизнь, это я мечтаю оказаться на твоем месте. Хочу твою свадьбу, детей и мужа, обеды в контейнерах, офисную работу и нормальные, скучные будни!»

Я устала быть Джорди Сантьяго. Я хочу вырваться из клетки, которую построила себе сама, но не могу. Потому что, как только я выйду, ни одной живой душе не будет до меня дела.

И я продолжаю идти вперед. Вслепую. Не зная, доберусь ли до цели, все глубже уходя в это жуткое альтер эго – прожорливого, ненасытного зверя, от которого нет спасения.

В какой-то момент граница между нами стерлась. По ночам я смотрю в зеркало и не знаю, какая из Джорди глядит на меня оттуда. Женщина, которую я продаю миру, прокралась внутрь меня, натянула мою кожу, словно смеющийся психопат, и теперь невозможно сказать, где я, а где она. Я потеряла себя в ней.

Я стала отражением в зеркале.

Флетчер

Языки пламени лижут закопченное дно старого чайника. За долгие годы службы он весь покрылся вмятинами. Снаружи стоит мороз, но в хижине на удивление тепло, и жар очага окутывает тебя, словно одеяло. Домик наполнен ароматом жареного кофе.

– Tämä on hyvin perinteinen suomalainen juoma, – добродушно говорит Йоханна, снимая чайник с помощью короткой палки, продетой под ручкой. – Pannukahvi. Se saa sinut tuntemaan olosi valppaaksi ja eläväksi[345].

Я отвечаю кивком, хотя не понимаю ни слова. Смотрю, как она несет чайник к большому – по пояс высотой – пню, что стоит у стены. Традиционный костюм из шкур тяжело висит на ее худых плечах. По-видимому, она чувствует себя здесь как дома, что неудивительно: когда-то она и в самом деле жила в этой хижине. Об этом напомнила мне консьержка.

Было что-то неестественное в том, как Инка говорила о матери, провожая меня сюда. И вся эта история о строительстве гостиницы на священной земле, о стремлении сохранить культуру звучала как набор заученных фраз. Пресно. Разумеется, она все время рассказывает гостям одно и то же, так что эмоции, возможно, выдохлись из-за частого повторения. И все же я не могу отделаться от чувства, что на самом деле ей это глубоко безразлично.

Она сказала, что мать не говорит по-английски, но поболтать все равно любит.

«Просто улыбайтесь и кивайте, – посоветовала Инка. – Мама будет рада компании».

– Киитос.

Я уже в четвертый раз благодарю Йоханну единственным известным мне финским словом.

Она ставит на пень две деревянные кружки и наливает в них дымящийся черный напиток. У нее такие тонкие, высохшие руки, что мне тревожно: как бы она не уронила чайник, полный кофе. Кажется, хрупкое запястье вот-вот переломится, точно сухая веточка.

Хочется зевать. Я встал в половине пятого и три часа кряду работал, затем позавтракал свежими устрицами и маринованным со свеклой лососем. Сидя в ресторане гостиницы, я смотрел в огромные окна на зловещее кольцо деревьев, обступивших здание, и думал о вчерашней беседе с Хайлендером. Этот человек действует мне на нервы: он то говорит намеками, то пускается в поэтические сравнения, то внезапно меняет тему. От этого становится не по себе. Однако он так расхваливал свою семью и настойчиво советовал повидать Йоханну, что я, не теряя времени даром, договорился о встрече. Конечно, роскошная гостиница производит впечатление, но все же она на этой земле явление чужеродное, а история жены Хайлендера дает возможность лучше почувствовать дух Сюнккасало, заглянуть в прошлое этих мест.

После быстрой прогулки по лесу я подошел к маленькой, заросшей травой хижине и постучал в дверь. Мне открыла худенькая женщина с длинными серебристыми волосами и лицом, на котором время оставило много историй, написанных с помощью морщин. Йоханне, должно быть, столько же лет, сколько ее мужу, однако на вид она старше и производит впечатление человека более мягкого.

Когда я вошел в тепло и мы представились друг другу, она накинула мне на плечи тяжелую шубу из оленьих шкур, усадила на скамью, застеленную мехами, и принялась варить кофе.

Она делала это не спеша, терпеливо, уверенной и опытной рукой. Чайник позвякивал, в очаге потрескивали и щелкали поленья. Слушая эти звуки, я вскоре позабыл о своих обычных тревогах. Встречи совета директоров, финансовые прогнозы, непрестанное кипение технологической индустрии – все это вдруг показалось неважным в уютном домике Йоханны, и я – впервые за много месяцев – по-настоящему успокоился.

Естественно, загадочное существо, о котором говорила Джорди, так и не появилось. Нельзя ей злоупотреблять таблетками.

– Kuksa, – ласково говорит Йоханна, вручая мне деревянную кружку, полную почти до краев.

Я осторожно беру кофе, не снимая перчаток.

– Kuk-sa, – повторяет она настойчивее.

Видимо, пытается чему-то меня научить.

– А, ну да… кук-са, – эхом откликаюсь я, гадая, что означает это слово: кружку или сам напиток.

Произношение у меня не очень, но Йоханна так и расцветает. Она берет с пенька свою кружку и садится рядом со мной на скамью. Четыре или пять минут мы сидим в компанейском молчании, попиваем кофе и смотрим, как танцует пламя в очаге. Я поглядываю по сторонам. Кривые полки уставлены глиняными горшками, с балок свисают покрытые вмятинами кастрюли. Огромный плетеный сундук переполнен потрепанной меховой одеждой так, что крышка не закрывается. На стенах тут и там висят небольшие картины, написанные маслом, а под единственным оконцем стоит мольберт со старомодной палитрой – такой, которую держат, просунув в отверстие большой палец.

– Это вы написали? – показываю на ближайший к нам холст, изображая рукой движение кисти.

Из статей о Хенрике я помню, что его жена – художница, хотя ее работы не выставлялись много лет.

Она кивает:

– Maalaus on pyhäkköni. Minun pelastukseni[346].

На картине – сцена в горах: у входа в пещеру сидит