Слово о Сафари - Евгений Иванович Таганов

— А технически это как будет выглядеть? Отдельные ночлежки и столовые?

— Нет, мы хотим раздавать особые талоны, чтобы они могли есть и спать как все, — уточнил Дрюня.

— И в кино и театр тоже, — добавил Чухнов.

— Начать-то всё это можете, а как будете прекращать, если потребуется?

— Перестанем печатать талоны, и всё! — легко нашёлся барчук.

— Ну-ну, — таким было согласие Отца Павла.

При этом он, может быть, впервые в жизни взглянул на старшего сына с некоторым удивлением.

— Представляешь, — признался Воронцов мне на следующий день, — утром читаю у Розанова: «Вчера сыт, сегодня сыт, всегда был сыт: нужно и поголодать, хочется поголодать». Через час приходит Дрюня и почти теми же словами: «Вчера работали, сегодня работали, всегда были счастливы работой и заботой о работниках, но нужно вспомнить о неработниках, хочется о них вспомнить».

Итак, первая партия розовых талонов была отпечатана и роздана. Бесплатная ночёвка не в многолюдной ночлежке, а в строго одноместном номере, бесплатная кормёжка не в затрапезной столовке, а в любом пабе, принадлежащем Сафари, с пропечаткой на кассовом чеке номера талона. Дополнительная же наполненность киносеансов, концертов и спектаклей вообще была больше на пользу нам, чем контрамарочникам-зрителям. Не случилось и особых волнений симеонцев, что кто-то посторонний вовсю пользуется их привилегиями, многие из них сами ощущали себя халявщиками, чтобы заострять дополнительное внимание на неожиданных конкурентах.

Опасения Севрюгина, что к нам тут же хлынет огромный поток материковой нищеты, не желающей работать, не оправдались. Во-первых, страховой сбор за въезд на остров никто не отменял; во-вторых, одиозных грязнуль мои легионеры не пускали в Симеон и за деньги; в-третьих, прокайфовав у нас два-три первых дня, любой бич начинал быстро тяготиться своим изгойным положением, неимением каких-либо карманных денег, невозможностью пользоваться другими, более интересными, но платными развлечениями, наконец, строгим воздержанием от привычного пьяного шумного поведения и, поняв, что такая постельно-желудочная жизнь может длиться для него бесконечно долго, спешил восвояси на материк, рассказывая всем об «ужасах» симеонской «исправительной колонии».

Другим объектом Дрюниной деятельности стали симеонские старики. Пятнадцать одиноких поселковых пенсионеров были тотчас взяты его командорством на учёт, ко всем им приставлены бесплатные домработницы и выделены деньги на улучшенное питание и одёжные обновки. Поначалу всё это вызвало испуганное сопротивление старичья — все боялись, что так мы хотим отобрать их дома и квартиры, а насмотревшись московского телевидения, вообще опасались быть отравленными или убитыми. Однако Воронцов-младший, проявляя недюжинное терпение, упорно гнул свою линию, и года через полтора ему удалось не только поменять поведение своих бурчливых подопечных, но даже изменить их внешний вид — навсегда ушли в прошлое их страшные болоньевые куртки и валенки с заплатами.

Для простых туристов Дрюня тоже ввёл существенные послабления. Всем посетителям разрешено было приносить в наши пабы любую еду и напитки.

— Теряется всякий смысл обслуживания, — тут же завопили все рестораторы. — Что, нам бесплатно за ними ещё и убирать?!

— Зато никто не будет мусорить в скверах и парках, — убеждал их восемнадцатилетний реформатор.

— Это удар и по магазинам. Наши продукты втрое дороже материковых, поэтому все повезут к нам свои харчи.

— Ну и повезут, меньше будем сами тратиться на их завоз, — упорствовал юноша. — Каждый волен решать, как именно и где ему расставаться со своими деньгами.

— Ну а почему каждый волен заставлять нас бесплатно его обслуживать? — гнули своё общепитовцы.

— Потому что антижлобство — самый главный камень в фундаменте Сафари.

Такой аргумент выбивал почву даже из-под нас, зграйщиков, не говоря уже про более позднюю волну патронов. Кстати, рестораторы слишком преувеличивали возможный ущерб. Любые халявщики всё же считали своим долгом хоть что-то у них лёгкое заказать: горячий кофе, холодное пиво или квас. А хоть какая-то наполненность пабов по сравнению с пустыми владивостокскими ресторанами благотворно действовала на самих симеонцев — значит, ещё не совсем обнищали, если позволяем себе посещать общественные забегаловки.

Отец Павел ничего лично сыну не говорил, но за глаза порой всё же шутил:

— Это он в восемнадцать лет такой, а каким будет в тридцать!

Самое удивительное, что все спорили по сути новшеств Воронцова-младшего, не подвергая сомнению его права на эти новшества. Не находилось никого, кто бы рискнул сказать:

— А какого рожна мы вообще слушаем этого сопливого хлыща без образования и трудового стажа?

Катерина-Корделия и Севрюгин проложили ему хорошо наезженную управленческую тропу, по которой он мог двигаться, не растрачивая энергию на дополнительные объяснения и убеждения.

Почти на равных Дрюня-Андрей разговаривал теперь и с отцом. Когда однажды Отец Павел в очередной раз обронил, как это забавно, что три славянских правителя взяли и с лёгкостью развалили великую державу и никто их не остановил, старший сын неожиданно тоже вставил свои пять копеек:

— Просто потому, что тебе, пап, вся знаменитая русская интеллигенция представляется одним единым массивом, а в ней всегда были по крайней мере две самостоятельные ветви: служивое дворянство и неслуживое. Служивое — служило, а неслуживое — только болтало. Всё в точном соответствии с твоим Гумилёвым. Утрата пассионарности превращается в расцвет культуры, а потом исчезает и она. Восемнадцатый век — русский расцвет с его чудо-богатырями, девятнадцатый — постепенное вырождение, но при этом рывок в культурном отношении. Все, кому не лень, хаяли тогда российский государственный строй, начиная с глуповатых декабристов. А постоянно хаять — это программировать своё сознание на собственное уродство, которое потом захотелось исправить Февральской революцией. Сейчас просто повторяется всё то же самое. Разве ваше бегство из Минска сюда на остров — это не молчаливое отрицание советского строя? Вам дико повезло, что вы попали в нужное место в нужное время. Поэтому, пожалуйста, не говори, что никто не остановил дурного Горбачёва и Ельцина. Вы тоже не остановили. А сейчас Сафари тоже почему-то делает ставку на творческую интеллигенцию. Неужели не понятно, что именно она двести лет была главным предателем и врагом земли Русской?

Тут Дрюня малость перепутал своего родителя с другими командорами. Отец Павел к расцвету симеонской культуры не имел никакого отношения, наоборот, изо всех сил препятствовал возникновению и аполлоновской киностудии, и галерной филармонии, не говоря уже о том, что являлся настоящим ужастиком для ивниковских актёров, которые за пределами сцены вели себя скромней самых пугливых мещан.

— Что именно ты имеешь в виду? — сощурившись, спросил он сына.

— Читая «Мёртвые души» и вообще русскую классику, совершенно