Ривермен. Как Тед Банди и я охотились на Убийцу с Грин-Ривер [litres] - Роберт Кеппел

не задевают. Такие парни, как Тед Банди, чувствовали фальшь мгновенно – и он сам говорил мне об этом. Это нечто большее: нужно действительно верить, что убийца имел право делать то, что делал. Тед хотел научить меня, как это возможно, и мне оставалось только догадываться о его стратегии: он несомненно преследовал двойную цель.

– Как детектив может разговаривать с кем-то, не осуждая его? – спросил я, имея в виду и Ривермена, и самого Банди.

Теду нужно было объяснить мне то, что не мог объяснить никто другой. И он постарался.

– Это сложно. Очень сложно. Я даже не могу себе представить. Для этого нужен необыкновенный человек.

Я попытался уточнить:

– Вы говорили о необходимости сразу установить контакт и провести допрос в любой ситуации. Что должен сделать детектив, чтобы достичь вашего уровня взаимопонимания?

– Это страшно!

– Они, – я имел в виду следователей, – не Тед Банди.

Он продолжил:

– Страшно то, что нужно испытывать настоящую эмпатию. Настоящую, не фальшивую. Мало назвать парня по имени, пожать руку, налить кофе, предложить сигарету – хотя это тоже важно. Должна быть настоящая эмпатия, которая исключает осуждение. Исключает… – он запнулся, подбирая выражение. – То есть как ты можешь отстраниться и сказать себе: «Этот человек совершил ужасные, отвратительные вещи, и я видел, какой урон это нанесло обществу и семьям», – и все же отстраниться от этого?

Он покачал головой:

– Как отбросить все личное и попытаться проникнуть в голову этого человека без барьеров? Мое преимущество в разговорах с теми, с кем я жил годами, в том, что у меня нет этих барьеров. Я не воздвигал их между собой и другим человеком. Но я все равно сталкиваюсь с барьерами, которые они сами возвели – чтобы никто не узнал правду. И вот что любопытно. Даже когда они пытаются скрывать, иногда парень открывается и говорит мне правду. Иногда я вижу, что он лжет, что не рассказывает всего. И я понимаю почему. Этот человек жил с этим «ужасным» воспоминанием, с этими побуждениями, жил со своим поведением так долго – и был вынужден держать это в секрете, просто чтобы выжить. Просто чтобы выжить!

Тед заговорил быстрее:

– Допустим, парень семь или восемь лет периодически что-то делал. Убивал людей. С того момента, как в его голове появилось это поведение, ему приходилось держать это в себе. Он не мог ходить и говорить: «Эй, послушайте, вот о чем я думал», прежде чем что-то сделать. «Я думал о том, чтобы убивать людей… я читал эти книги… у меня были странные порывы». Никто не будет ходить и рассказывать об этом. Он знает, что его отвергнут – и именно это, скорее всего, произойдет.

Тед подвел итог:

– Чтобы быть социально приемлемым, чтобы просто жить обычной жизнью, ему пришлось возвести защитный барьер. Приходилось держать мысли и действия, продиктованные этими мыслями, при себе. Не делиться ни с кем. Потому что он знал, что будет, если он откроется. Его бы разоблачили. И арестовали.

Теперь Тед описывал основной парадокс серийных убийц: они хотят избавиться от сексуального влечения, которое испытывают перед убийством, потому что им нужно сохранять возможность общаться с людьми. Но после убийства они также стремятся получить признание за то, что остаются «социально приемлемыми». Как они находят баланс между этими двумя желаниями? Чаще всего – никак. Но Тед считал, что если полиция хочет добиться полного признания, должна уметь отмечать тот редкий случай, когда убийца «удержал фасад».

И я должен признать: в его объяснении было что-то извращенно логичное.

Он продолжил:

– Сейчас я говорю в общих чертах. Но я сталкивался с этим у людей. Я встречал парней, которые хранили этот секрет так долго и так осторожно, что, даже когда уже не имело значения, расскажут они или нет, они все равно не могли раскрыться. Потому что психологические барьеры, этот ментальный аппарат, который формировался годами, был настолько силен, что не позволял им открыть это кому бы то ни было – при любых обстоятельствах. Они просто не могли заставить себя. Даже если, возможно, на каком-то уровне хотели.

Он говорил почти с сожалением:

– Понимаете, секрет – если смотреть глазами обычного человека – настолько ужасен, что они не могли его раскрыть. Тот парень, о котором я упоминал, держал это в себе ради собственного выживания. Все его мысли были под таким контролем, что даже когда наступал момент, когда он мог поговорить… ему приходилось ломать себя. Он и хотел бы, но не мог открыться. Не знаю, правильно ли объясняю, но я видел это много раз и знаю, каково это.

Я уточнил:

– То есть вы хотите сказать, что детектив не может преодолеть этот барьер?

Тед будто оживился – он понял, что попал в точку. Каким образом человек, который жестоко убивал, вообще мог понимать, что такое эмпатия? Но объяснить он попытался.

– Скажу так: все люди разные. У каждого есть свои слабые места. И я не говорю, что все такие. Есть те, кто просто возьмут и расскажут вам все – при подходящих обстоятельствах. Думаю, Бобби Лонг – хороший пример. Он был так откровенен потому, что занимался этим всего несколько месяцев.

Тед только что сформулировал, почему одна категория серийных убийц готова признаться: их «карьера» слишком коротка. Это серийные убийцы с коротким сроком. У них не было времени создать психологическую защиту, возвести барьеры отрицания и самосохранения – на это уходят годы. Такие барьеры есть у тех, кто убивал долго: у людей вроде Теда Банди или Ривермена.

Возвращение к Джеральду Стано

Тед продолжил рассказ о Джеральде Стано, который сидел в блоке смертников во Флориде и подозревался в более чем сорока убийствах женщин на юго-востоке США.

– Я знал одного человека, который оставался на свободе семь лет. Самое первое убийство, в котором он признался, было двойным – и произошло за семь лет до ареста. Он был очень занят все эти годы. Но полиция раскрыла лишь малую часть его преступлений – они работали с ним катастрофически неумело. Это настоящая трагедия, как они все испортили. Он испытывал глубокую потребность в одобрении, поэтому и разговаривал с ними. А они просто использовали его и травмировали до такой степени, что он перестал говорить вовсе. Он так хотел быть своим среди них. Ему было комфортнее с полицейскими, чем с заключенными. Но система его сломала. Теперь он молчит.

Он сделал короткую паузу и продолжил:

– Чтобы продержаться столько лет со столь ужасными секретами – по крайней мере, ужасными с