Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз

привале, а подступившая к вечеру свежесть придала им прыти. Вот уже золотистый закат плотоядно облизал верхушки сосен, назойливо пробрался между ветвей и сдернул с них предвечернюю туманную вуаль. Стыдливо заалели маковки елей и вскоре, не выдержав разоблачения, погасли, погрузились в сумрак. Справа желтел соломенной крышей постоялый двор.

– Как, Флор Аникеич, – обернулся Ерофей, – заночуем али еще прокатимся?

– Разве не видишь оную небывалую лепость! – Флоренций со смехом обвел рукой приукрасившееся к вечерним посиделкам приволье, манкие тропки в придорожном лесу и ласковую сиреневость над головой. – Конечно, прокатимся, а заночуем в стогу. Тут волков опасаться не стоит ли?

– Не-е! Куда им по летнему времени! – отмахнулся кучер. – Разве дичь в лесах перевелась? Да и селенья за излучиной одно на одном.

Пока мягкий послезакатный свет покрывал холмы, они одолели еще несколько верст. Когда темнота начала подкрадываться с боков, скалиться поломанными стволами и разевать пасти неожиданных ям, тарантас свернул к реке, путники выбрали стог попушистее, распрягли и стреножили лошадей. В корзинке не до конца истребилась собранная Степанидой снедь. Они скинули пропотевшие одежды, окунулись в воду, не отходя далеко от берега, надели чистое, потом перекусили и устроились на сене под собственными дорожными кафтанами.

Флоренций лежал на спине. Измотавшая, высушившая нутро тряска осталась в прожитом, почти вчерашнем дне. Над ним распахнулось щедрое небо, оно обещало подсказки и познание, интересный, наполненный смыслом творческий путь и головокружительную любовь. Глядя в улыбчивые точечки звезд, верилось, что все сбудется. Перед взором вставала Александра, полыхала очами, вопрошала: «Ищете или нет руки моей?» Он боялся отвечать, мямлил, и тогда она морщила очаровательный курносый носик, смеялась над ним. В ней ведь никогда не присутствовало спеси, нет и теперь. Будь она из простых, смотрела бы точно так же, и требовала того же, и жертвовала бы. И старалась бы понять. Но тогда у него появилась бы крошечная надежда когда-нибудь назвать ее суженой. Теперь же такое немыслимо, невообразимо. Ах, какая же досада эта человеческая обязательность, эти правила, придуманные кем-то жестоким!

Он уснул, наполненный сладкой грустью о несбыточном, которое во сне становилось исполнимым. Волки и в самом деле бродили той ночью по другим частям света, не беспокоили даже воем. Кони тоже отменно попаслись на ничейном лугу и спозаранку, еще до рассвета, взяли бодрой рысью без оглядки на отползающие второпях сумерки. Флоренций позавтракал прямо в дороге, потом сел за вожжи и дал Ерофею возможность утолить голод. Они так и не останавливались, пока не начало припекать, за это время миновали добрую часть пути. Вместе со зноем навалилась и усталость, поэтому очередная харчевня приветствовалась одобрительными возгласами. Опять их встретила прохладная гостевая с дубовыми столами, хозяйка подала окрошку и холодную телятину с хреном, потом сыскался стог не худее вчерашнего, и там их принял в объятия честный сон.

Второй день путешествия закончился уже в самом Брянске на постоялом дворе, где удалось основательно помыться в бане, поесть горячего, улечься в чистые постели. Утром они позволили себе поспать дольше обычного, потом до отвала наелись каши с ягодами и направились по живописным кривоватым улицам к ярмарочным рядам.

Флоренций любил этот затерянный в лесах городок, но наезжал не часто. На этот раз тоже не получится задержаться, дабы полюбоваться, паче того зарисовать прекрасные сады на высоком берегу Десны, бревенчатые терема. Здешние мастера горазды не только резьбой по дереву, но и плетением берестяных картин – новое слово в художестве. Их бы не на местный торг, а за границу, на первые полосы газет, в палаццо тосканских богачей. Там полно живописи, но эдакое невиданно, а значит, обеспечен интерес. Впрочем, им и тут неплохо, потому что Брянская ярмарка – самая прибыльная и шумная на этой западной части Российской империи. Она прислоняется спиной к стенам старинного Свенского монастыря, словно оберегая его от недругов. Обитель эта раньше именовалась Ново-Печерской, и многие, к примеру Зизи, кличут ее так по сей день. Теперь же она отделена от Киевско-Печерской епархии и названа в честь реки, что лижет ее каменные пятки. Правда, та прежде числилась Свиньей, значит, монастырю положено быть Свинским, но по неблагозвучию все перенарекли: речку – в Свень, монастырь – в Свенской, и слава Богу.

Флоренций не понимал, но искренне любил зодческий стиль сего ансамбля – смесь русского и западноевропейского, эдакое казачье барокко. В нем переплетались древнерусская традиция лепить луковицы одну поверх другой, полусферами, и народные ремесленнические деревянные кружева, пряничность, восьмигранные формы, яркое, кустарное, местами безвкусное нагромождение. Все это накладывалось поверх классических храмовых канонов, заимствованных у величайших в своем деле италийцев. Так и писалась новая страница, всего по чуть-чуть, вроде несовместимо, глупо, а выходит – загляденье.

Разве сам Листратов не такой же? Сын актрисы и бродячего художника, воспитан в дворянской усадьбе, обучен во фряжеских землях у самого лучшего наставника. Должен бы получиться пшик, нелепица, между тем он собою вполне доволен и тщится, что иные тоже не разочарованы, даже с решпектом взирают в его сторону. Что ж, мешанина не всегда портит, иногда случайно выпекаются достойные куличики.

Думая об этом всем и едва заметно улыбаясь, Флоренций достиг ярмарочных рядов. Там сначала долго не везло, искомый человек все не появлялся, художник уже отчаялся, но тут как раз и посчастливилось, все сложилось. Тот оказался старым, но отнюдь не дряхлым ремесленником с вислыми седыми усами, аккуратным горбиком на серьезном носу и пронзительными васильковыми глазами. Невысок, пожалуй маловат ростом, щупловат опять же. А руки крупные, сильные, ногти блестящие, зачерненные долгой работой, словно стальные. Листратов представился, кем и был на самом деле – любопытствующим ваятелем. Он похвалил изделия на прилавке и начал рассказ, но быстро передумал беседовать при чужих ушах и пригласил своего собеседника в ближнюю чайную. Мастер с удовольствием согласился, видимо, его прельстило внимание настоящего обученного художника. Они долго пили чай и говорили об искусстве – предмете, о коем редко с кем удается порассуждать без легковесных высокопарностей, но со знанием дела.

После Флоренций вкратце описал свои искания, вытащил из ранца альбом, раскрыл, продемонстрировал рисунки. В Брянск, под стены старинного Свенского монастыря, на знаменитую во весь край ярмарку с ним добрались все те же, многажды рассматриваемые в одиночестве и с Антоном, с Зизи, с Шуляпиным. На столе разлеглись сам Семен Севериныч с супругой Асей Баторовной – он чернявый и с хитрецой, она красавица, Алексей Васильич Колюга с кривоватым ртом и глубоко посаженными глазами, Георгий Кортнев с напомаженными усиками и неизменной феской на лысине, его худющая сестрица