Без выстрела - Анатолий Дмитриевич Клещенко

— Я вам очень благодарна, товарищ. Получилось так, что вы имеете полное право меня подозревать, я понимаю. Поэтому я очень-очень вам благодарна.

Костя невольно усмехнулся: новая знакомая изъяснялась воистину с женской непоследовательностью. Пойми попробуй, за что она благодарит? За то, что он подозревает ее, что ли?

— Перестаньте, Люда! — успокоил он. — Иван Александрович прав: на лбу не написано. И никто вас не подозревает, честное слово!

Возвратился запыхавшийся горный инспектор. Вытирая лысину, объявил:

— В 20.21 пройдет семьдесят четвертый Хабаровский, семьдесят третий из Карымской отправится в 20.40… Черт, как не везет!

— Вы думаете…

— Не думаю, знаю! Расписание!

— При чем оно?

— При том, что из Карымской можно уехать прежде, чем мы туда доберемся. С дежурным я говорил. Относительно вашего товарища уже звонят на Туринский. Ну, а что касается этого Подкленова…

— Надо предупредить по линии. Есть же тут милиция?..

Пряхин постучал по лбу костяшками пальцев.

— Соображать надо. Скажете, что из поезда выпрыгнул человек? Да? И за ним следом — второй? И что поэтому все мы вылезли в Дарасуне? Не представляю, что подумают, но задержат до выяснения обязательно.

— А тем временем Семен… — начал Костя.

— Тем временем, если на полотне никого не найдут, мы сможем что-нибудь предпринять сами. Во всяком случае, попытаемся.

Пряхин посмотрел на часы, как всегда с треском захлопнул крышку.

— Как будем добираться? Ждать семьдесят четвертого и шагать потом назад от Карымской или не ждать, а идти отсюда пешком? По времени одно на одно выйдет.

— Пешком, не к чему ждать, — подхватил Костя и вдруг осекся, остановив взгляд на лакированных босоножках Люды. — Впрочем, если по времени одно на одно…

Девушка угадала причину его нерешительности.

— Обо мне, пожалуйста, не беспокойтесь. У меня разряд по гимнастике, а во-вторых, — резиновые сапоги в чемодане.

— До рассвета мы все равно беспомощны, как слепые котята. А к рассвету любым способом поспеем туда добраться, — уверил Пряхин.

По его словам, до Карымской было около тридцати километров. Где-то, примерно на половине этого расстояния, от пассажирского поезда №41 оторвался и покатился по откосу сначала человек с кирзовой полевой сумкой, потом — Семен Гостинцев.

Та тьма, что из окон вагона казалась живой, мчащейся не разбирая дороги, теперь пугала своей мертвой неподвижностью. Двумя стенами подступала она к железнодорожному полотну, оставляя только один путь — вперед. Этот единственный путь показывали рельсы, накатанные до блеска.

Шедший впереди Иван Александрович Пряхин негодовал, что позволил втравить себя в эту авантюру. Есть специальные органы, подготовленные, опытные. Это — их дело. А Иван Пряхин — серьезный человек! — связался с мальчишками и помог это дело испортить. Правда, все случилось так скоропалительно, что на раздумья почти не оставалось времени, но от этого не легче теперь.

Нахохлившийся Моргунов ненавидел себя лютой ненавистью: не прыгнул вслед за Семеном, оставил друга одного против вооруженного преступника! Духу не хватило выпрыгнуть!..

Время от времени мужчины перебрасывались словом-двумя. Людмила отмалчивалась, на вопросы отвечала невразумительно. Впрочем, оба понимали ее состояние. И даже Костя избегал с нею заговаривать: пусть перекипит, успокоится.

Начинало светать, когда позади остался полустанок Туринский. Полотно пересекала хорошо накатанная автомобильная дорога. Уже можно было рассмотреть узорчатые следы, оставленные шинами на влажном песке за деревянным настилом. Шлагбаумы, словно камуфлированные по-зимнему стволы зениток, целились в небо.

— Километров десяток отмахали, — сообщил Пряхин и, сняв шляпу, вытер платком лысину.

Дважды проносились бесконечно длинные товарные поезда, задолго до появления извещая о себе гудением рельс, подхватываемым говорливым эхом. Пассажирский №74 нагнал далеко за шлагбаумом. Подмигнул еще непогашенным красным фонарем в хвосте, расстелил плотный белесый дым по травам.

Когда дым разнесло, все трое увидели впереди сидящего за кюветом человека. Он поднялся им навстречу.

— Семен! — тихо произнес Костя, узнавая товарища, а затем заорал: — Сенька! Живой? Сенька, черт тебя задери!..

Когда Костя успокоился, а Иван Александрович выложил Гостинцеву весь свой запас гневных слов, Люда Раменкова спросила дрогнувшим голосом:

— А… Василий?

Семен не сразу догадался, о ком спрашивает незнакомая девушка, пожал плечами.

Прыгая, он основательно шмякнулся о скат насыпи, ободрал руку, висок. Ночь, ни зги не видать. Что он мог сделать? Вспомнил, что у того — оружие, и крадучись прошел километра три в сторону, противоположную движению поезда. Безрезультатно, конечно. С час тому назад видел из кустов дрезину, проскочившую в направлении Хабаровска. И, конечно, поезда. Больше ничего и никого не видел.

— Так, понятно! — резюмировал его рассказ Пряхин. — Могу помириться с тем, что вам наплевать на потерю нашего — он показал жестом на себя и Люду — времени, на наше беспокойство за вашу жизнь. Хорошо, что хорошо кончается. Хотя бы — относительно. К сожалению, наша дурацкая игра в Натов Пинкертонов кончилась плохо. Очень плохо. Вынудили человека спрыгнуть с поезда, а такие прыжки нормальные люди, — он насмешливо повел бровью, — ради развлечения не делают. Были, следовательно, основания. А теперь — ищи ветра в поле!

Костя Моргунов, переступив с ноги на ногу, сказал неуверенно:

— Иван Александрович, раз уже так случилось. Может, найдем какие-нибудь следы?..

— Хм… Впрочем, для нас безразлично, к какой станции направимся. Пойдемте. Как вы считаете, далеко отсюда он спрыгнул?

— С километр примерно… — подумав, сказал Семен.

Иван Александрович засопел, раскуривая трубку:

— Восемь глаз все-таки. Должны заметить, где он приземлился — человек, не комок бумаги. Какой ни будь ловкий…

Балласт на полотне был аккуратно выровнен, бровки присыпаны песком. Где-то вблизи, параллельно железной дороге, проходила автомобильная. Ею пользовались и редкие пешеходы. Поэтому следов на песке почти не встречалось. Тем не менее два или три раза всех четверых заставляли насторожиться то смятая трава на скате насыпи, то отпечаток сапога, оставленный обходчиком.

Но вот Костя, незаметно для себя вырвавшийся вперед, предостерегающе поднял руку. Подошли остальные, сгрудились у него за спиной.

— Похоже, что тут, — мотнул головой студент, обращая внимание товарищей на песок, взрытый и как бы приглаженный дальше, точно к откосу протащили волоком тяжелый мешок.

Иван Александрович протер очки, шагнул вперед, нагнулся. На его ладони лежала черная пиджачная пуговица.

— Пох-хоже, — только тогда согласился он.

Трава на откосе была выкошена, жесткая отава не сохранила следов. Зато внизу, у кювета, ясно различалось место, где сидел или лежал кто-то, основательно примяв даже эту жесткую отаву. Тут