Грани безумия - Мария Александровна Скрипова

– Договор, – киваю. – Дуй в душ и спать, сегодня я устал, разбираться со всем этим бредом будем завтра.

– А полотенце есть и футболка чистая? Мне переодеться нужно, – в улыбке расплывается, наивно хлопая ресницами. Забавная. В детстве всегда хотел младшую сестренку, обрел в больнице.

– В комоде возле кровати, выбери, что подойдет. И еще, дай мне свою невидимку.

– Держи. – Без раздумий отдает, широко расплываясь в довольной улыбке. – Замок вскрыть хочешь попробовать?

– Есть одна теория, – вскользь отвечаю.

Не хочу пока рассказывать ей, может укоренить устоявшийся бред. Я пять лет верил в монстров, подкрепляя фантазию иллюзорными образами из памяти. Ошибался. Но здесь действительно что-то не сходится. Новиков отправил досье на Софью Алексеевну, пролистал, пока в автосервисе ждал. Двадцать пять лет, скрипачка, художница, владеет четырьмя языками. Сердобольная любительница братьев наших меньших, за проведенное в Москве время открыла три приюта, гостиницу для передержки кошек и собак, временно оставшихся без заботы хозяев, регулярно помогает деткам. Из спорта только верховая езда и фитнес раз в неделю. Не особо атлетичная, скорее хрупкая, творческая натура, которая точно не решится спускаться по водостоку, перелезать через трехметровый забор и спать на вокзале. Не говоря уже о вскрытом заколкой замке, с которым я уже час провозился без каких-либо успехов. Либо у этой миловидной девушки раздвоение личности – а Окунев не мог так облажаться, поставив неверный диагноз, – либо в ее словах начинает прослеживаться логика.

– Птичка улеглась спать, звони Новикову, пусть забирает свою женушку, – замурлыкала Мила, постукивая ноготочками по столу. Молчу. Сама все прекрасно понимает. – Только не говори, что собираешься эту девчонку себе оставить! Макаров, какой же ты дурак!

– Ревнуешь? – шучу. Но это действительно походит на ревность, привыкла, что, кроме нее, со мной больше никто близко не общается.

– К ней? Даже не подумаю, ты все равно, кроме своей жены, больше никого не любишь! – фыркает, руки на груди скрестила. – Сдай девчонку. Мы должны заниматься расследованием!

– Мила, я знаю, что ты устала и хочешь уйти, но вместо этого тебе приходится таскаться за мной. Поверь, я тоже от этого устал, – вздыхаю. Наверное, первый раз говорю с ней серьезно за все это время. Она знает, что я виню ее в смерти дочери. Понимаю, что она сама жертва, но сделать с собой ничего не могу, как и с тем, чтобы помочь ей. – Человек, который во всем этом виновен, мертв, других подозреваемых следствие не выявило. Ничего не указывает, что он действовал не один.

– Но Катя… – начинает. Не даю продолжить, качая головой.

– Сирота, которая чудом осталась жива? Если бы что-то знала, то рассказала бы Афанасьеву, как только вышла из комы. Я знаю, ты хочешь загладить вину перед ней, Люськой, остальными детьми, но так ничего не выйдет.

– Она не скажет им! Катя предана ему!

– А ты? Если она что-то знает, то и ты должна быть в курсе. Ну, я слушаю? – наседаю. Молчит, взгляд потупила, не хочет говорить или не может. Но в такие моменты мне самому становится жалко эту занозу в заднице, не самая заманчивая перспектива таскаться повсюду за бывшим психом, не имея права голоса. – Разберемся с Соней, кто знает, может, это искупит твои грехи. Я спать, и умоляю, не буди меня с первыми лучами солнца!

Глава 5

Квартирный вопрос

Небольшая комнатка: две деревянные кровати, маленький столик с раскрасками, карандаши, фломастеры, акварель. На стене – художественные произведения, нарисованные учениками младших классов, куклы, книги школьной программы, тетради и простенький кулер, рядом с которым тарелка овсяных печенек. Ничего особенного, обычная детская, за исключением стальной двери с кодовым замком и отсутствия окон. Бункер. Это сон, я был здесь раньше. Не хочу проходить через все это заново!

– Катя, не бойся, мы должны попробовать. – Голос дочери за спиной заставляет обернуться. Две девчушки семи лет, Люся и вторая, Катя Котова, девочка, о которой все время говорит Мила. Почему я здесь? Ответ очевиден: брюнетка накапала на мозги. Как бы я ни гнал мысли прочь, подсознание выводит наружу нерешенные проблемы. Гнойный нарост, не дающий двигаться вперед.

– Нас поймают и накажут. Мне страшно, – отвечает Катя. Светленькая, кудрявая, глаза почти салатовые, необычный цвет, редко встречается в наше время. Сейчас ей должно быть лет двенадцать, столько же, сколько бы исполнилось галчонку, если бы я успел спасти свою дочь.

– Все будет хорошо, честно-честно! Мы выберемся, – обещает Люся, протягивая своего кролика. – Возьми его, это Кроша, он очень смелый, хоть и заяц. Мне его папа подарил, когда я еще совсем маленькая была. С ним я ничего не боюсь! Теперь он твой.

– Правда?

– Да, конечно. Ты же теперь моя сестренка. – На мгновение кажется, что она действительно верит, что все получится, но нет. Я знаю свою малышку слишком хорошо: губы закусила, улыбка напряженная, моргает часто. Она сама в ужасе, но не хочет подводить подругу, пытается быть сильной. Получается неплохо, гораздо лучше, чем все это время выходило у меня. – Есть идея! Я такое в фильмах видела. – Ножницы со стола берет, ладошку порезала, даже не поморщилась ни разу, протягивая ручонку подруге. – Это совсем не больно, ну, может, чуть-чуть.

– Ай, – пищит вторая, слезы на глазах блеснули, но не расплакалась, соответствовать хочет, кулачок зажимает. Глупенькие, царапины глубокие, заражение подхватить можно. И о чем я только думаю? Моя дочь мертва, а вторая девочка пять лет провела в логове монстра и полгода в коме. Инфекция – наименьшее зло, которое могло им грозить, к тому же за детьми следили, антибиотики еще в начале двадцатого века изобрели.

– Теперь мы с тобой одной крови, – констатирует дочурка, пожимая порезанную руку подруги. – Сегодня ночью, когда все лягут спать, мы сбежим. А когда все закончится, папа купит нам целую гору мороженого с карамелью, шоколадом и бананами!

– Мне клубничное больше нравится, – по-детски дуется Катя, губы облизывает. Забавная, на мультяшную девчушку походит, моя дочь редко так капризничала.

– Значит, будет две горы: одна с шоколадным мороженым, а вторая с клубничным, – соглашается галчонок. Игрушку ладонью запачкала, стереть пытается, не специально. – А Крошику с морковкой возьмем, другого он все равно есть не будет!

Вот откуда появилась кровь на ухе игрушки, это был знак, нельзя было им идти. Болезненные воспоминания. Бросает в холодный пот, руки дрожат, закричать готов, голоса нет. Я