Покаяние - Кристин Коваль

Реальность, однако, настойчива. Каждый день Энджи просыпается в кошмаре. Полицейские наконец сняли с детских комнат сигнальные ленты, но двери до сих пор закрыты, а на косяке остался кусочек ленты, желтое напоминание, которое она не может отодрать, потому что не может заставить себя к нему прикоснуться. Дэвид отвез матрас Нико на свалку и заказал новый. Энджи убрала комнату Нико и средствами, от которых раскалывалась голова, оттерла с ковра и стен кровавые брызги. Перебрала полки и засунула в шкаф его рюкзак, даже не открыв и не посмотрев, что внутри. В комнате Норы не было крови, но Энджи убралась на полках, застелила постель, постирала раскиданную по полу грязную одежду и разложила ее по ящикам. Дэвид хотел отвезти кое-какую одежду Норе, и они сильно из-за этого поругались, потому что Мартина сказала, что в центре временного содержания дети носят спортивные костюмы государственного образца. Какой смысл везти Норе одежду, которую ей не дадут надеть, но Дэвид настоял на своем, а потом, вернувшись после посещения, затолкал джинсы и футболки не в те ящики. Энджи не могла разобраться, что тревожит ее больше: образ Норы в тюремной робе или то, что Дэвид считает, что можно (или нужно) отвезти ей свежую одежду. Нора убила Нико. Своего брата, их сына. Он что, этого не понимает?

Комнаты обоих их детей (мертвый ребенок все еще считается «ее» ребенком?) находятся на первом этаже, одна – слева в начале коридора, другая – справа в конце, коридор словно пуповина, соединяющая детей, которым не довелось жить вместе в матке, но которые жили в соприкасающихся мирах. Каждый день Энджи шагает из одного конца дома в другой, начиная от входной двери и проходя через гостиную, дальше – на кухню и по коридору мимо комнат детей и их ванной, а потом обратно, снова и снова. Дэвида нет, он или на работе, или навещает Нору, и Энджи только и может, что ходить туда-сюда, чтобы не дать колотящемуся сердцу разорваться, а кипящим мыслям – перелиться через край. Она чувствует биение пульса в лице, в ладонях, во вздувающейся вене на шее и считает количество шагов в каждом направлении. Когда она разговаривает по телефону с Дэвидом или Мартиной – единственными, с кем она сейчас готова говорить, – то смутно понимает, что говорит слишком быстро, не успевая за словами так же, как не успевает за собственными мыслями, но притормозить не может. Штаны у нее стали болтаться на бедрах, и Дэвид, придя домой с работы, заставляет ее выпить воды, а еда застывает у Энджи во рту, словно сохнущий на солнце цемент, и она не может пересилить себя и проглотить хоть кусочек. Штаны болтаются из-за того, что она ничего не ест, или из-за постоянной ходьбы, или из-за сердца, которое не унимается, – откуда ей знать, от чего именно, и всякий раз, когда она говорит это Дэвиду, он хмурится и упрашивает ее съесть кусочек тоста с арахисовой пастой, посидеть с ним на диване и глубоко подышать, но она может думать только о новом матрасе, который он заказал, и всякий раз оборачивается к нему и повторяет один и тот же вопрос:

– Но кто будет на нем спать?

Похороны камерные, потому что Энджи не хочется встречаться с толпой людей, знающих, что один ее ребенок убил другого. Она погуглила Нико и Нору, хотя знала, что лучше этого не делать, и поиск выдал кучу статей из СМИ по всей стране. Риски хранения оружия дома, склонность современных подростков к насилию из-за видеоигр и фильмов… В других статьях гадали: может, это все наркотики или проблемы с психикой. Из-за того, что Нора несовершеннолетняя, в большинстве случаев ее называли «тринадцатилетней сестрой» Нико, но у него только одна сестра, других братьев и сестер нет, так что было очевидно, о ком речь. Самым милосердным оказался «Лоджпол леджер» – голые факты, упоминается только Нико и его лыжные достижения до болезни, но Энджи совершила ошибку и зашла в комментарии, из-за которых расплакалась: всякие тролли выставляли Нору злодейкой или обвиняли ее и Дэвида, называя никудышными родителями. С тех пор Энджи, выходя из дома, старается не встречаться ни с кем взглядом и смотрит или в землю, или на свою обувь, или в небо.

В католической церкви Святого Иоанна Крестителя, правда, нет посторонних, только отец Лопес, Дэвид, Мартина и родители Дэвида. Норы нет: прокурор не дал ей разрешения приехать на похороны. И нет Ливии, потому что Энджи не сказала ей о гибели Нико, и похороны только привели бы ее в замешательство. Мать Энджи уже давно перестала узнавать Нико и Нору и чаще всего не понимает даже, кто такая Энджи. Но даже если бы Ливия осталась самой собой, она все равно больше любила Нору. Похороны забытого внука, убитого любимой внучкой, слишком бы ее растревожили.

Хоронят в закрытом гробу. В похоронном бюро скрыли отверстия от пуль в теле Нико, но полностью отреставрировать его лицо не смогли. Дэвид сказал об этом Энджи накануне вечером, осторожно выбирая эти слова, будто тоже боялся произнести вслух настоящие, уродливые, и Энджи кивнула в ответ, испытав облегчение от того, что у них общий страх. Ей казалось, что только это теперь и было у них общее, только этот страх и не давал ей высказаться: в похоронах виноват он, в том, что в доме был пистолет, виноват он, во всем виноват он.

Конечно, Энджи бывала на похоронах и раньше. Хоронила сестру, отца. Оба раза плакала. И четыре года назад всплакнула на прощании с начальником их пожарной части, который погиб не в пожаре, а в аварии, хотя почти его не знала. Но сегодня она плакать не будет. Не потому, что не хочет. Просто не может. Она испытывает множество эмоций, целую круговерть эмоций, но только не те, что вызывают слезы.

Пока идет заупокойная месса, Энджи не сводит глаз с гроба. Он больше, чем те, в которых обычно хоронят детей, потому что Нико был крупным для своего возраста, и это выглядит как издевательство: в гробу для взрослого лежит тот, кто взрослым так и не стал, ребенок, которому уже не дожить до исполнения своих мечтаний. Когда поведение у Нико испортилось впервые и врачи диагностировали у него синдром Аспергера и СДВГ, Энджи скорректировала свои мечты относительно его жизни. Пусть он не пойдет в Миддлберийский