Ночное плавание - Меган Голдин

6. Ханна

Рэйчел, я писала вам о своей сестре Дженни пять месяцев назад. Я получила ответ из вашего офиса. Он был подписан вами, но у меня сложилось впечатление, что его писали не вы. В письме вы сказали, что вам очень жаль слышать о моей трагедии, но вы не можете помочь. Вы пожелали мне удачи и выразили надежду, что я добьюсь справедливости для своей сестры.

Я ценю ваше сочувствие. Действительно ценю. В то же время – и я надеюсь, вы не будете возражать, если я это скажу – я не понимаю, как это сделать без вашей помощи. Полицейские давно сдались. Вы единственный человек, который может мне сейчас помочь. Если бы я не верила в это, то не оставила бы вам то письмо на стоянке. Вы выглядели взволнованной, когда нашли его. Я не была уверена, прочитали ли вы его. Но вы прочитали. Иначе вы бы не пришли на причал и не читали бы эту записку.

Я знаю, что Дженни для вас – просто имя, поэтому хочу, чтобы вы поняли, что она значила для меня. Может быть, тогда вы передумаете.

У Дженни были длинные светлые волосы цвета кукурузы и такие же бледно-голубые глаза, как у нашей матери. Легкие веснушки покрывали ее нос и скулы. У нее была широкая улыбка с небольшой щелью между передними зубами, которую она ненавидела. Я всегда считала, что это ее самая красивая черта.

Дженни была для меня больше, чем просто старшая сестра. Она заботилась обо мне, когда мама была на работе, что случалось часто, так как мама работала на двух работах, пока ее здоровье не ухудшилось. Дженни забирала меня из школы и отвозила в супермаркет, где мы делали уроки в комнате для персонала, пока не заканчивалась мамина смена. Иногда, если мама работала допоздна, мы ехали домой на автобусе, а Дженни готовила ужин. Потеря сестры оставила в моем сердце зияющую дыру, которая так и не зажила.

После похорон Дженни мама быстро угасла. Цвет ее лица поблек до безжизненно-серого цвета умирающего дерева. Взгляд стал пустым. Она двигалась медленно, с апатией старухи. Но самое тревожное из всего этого – впервые с тех пор, как ей поставили диагноз, она не пыталась скрыть свои страдания.

До того, как Дженни умерла, мама собирала лимоны с нашего дерева и вручную выжимала из них сок, чтобы сделать кувшин лимонада. Все это время она с энтузиазмом рассказывала о планах на лето и обещанной поездке на следующий год. Хотя, возможно, уже тогда знала, что этого никогда не произойдет.

После смерти Дженни не осталось ничего. Никакой надежды. Никаких планов. Никаких мыслей о будущем. Мама перестала бороться. Она сдалась. Без воли к жизни безжалостные захватчики стремительно распространились по ее телу, оставляя опустошение на своем роковом пути.

День и ночь она лежала в постели лицом к стене, глядя на фотографии Дженни. Она словно отвернулась от жизни. И от меня. Через несколько недель после смерти Дженни гроб моей матери опустили в землю рядом с могилой Дженни. Меня не было на похоронах. Я была в больнице.

Когда мне стало лучше, психолог, симпатичная женщина с лицом в форме сердечка и короткими темными волосами, чье имя я давно забыла, предложила отвезти меня на кладбище, чтобы я могла положить цветы на их могилы. Она сказала, что важно попрощаться. Я проигнорировала ее предложение, сидя на своем обычном месте на полу у больничных окон, прижимая колени к груди и глядя через стекло на живую изгородь, подстриженную ровным прямоугольником.

Я не говорила об этом ни одной живой душе, но если бы я пошла на кладбище и встала у могил матери и сестры, то нашла бы способ присоединиться к ним. Ведь они были единственной семьей, которую я когда-либо знала, и боль от их утраты терзает мою душу по сей день.

Я так и не вернулась домой, хотя помню каждый уголок и щель нашего простого дома. Мы жили к югу от города, вдали от пляжа. Мама называла это ничейной зоной, потому что там не было ничего, кроме нас.

Это был старый двухкомнатный дом с ржавой плоской крышей, которая протекала, когда шел сильный дождь. За домом находился заросший фруктовый сад. С яблони свисала старая шина, на которой я качалась, пока мама развешивала белье на веревке. Этот дом и ее побитый универсал были всем, что у нас было в мире.

Я мало что помню о времени, проведенном в больнице. Большую часть времени я сидела у эркера, думая о доме. Именно со своего обычного места я увидела, как однажды днем пришли мужчина и женщина. Он заметно хромал при ходьбе. Она была мягкой и страдала от нереализованной материнской потребности, которую я почувствовала, даже наблюдая за ними через стекло.

Они прошли по наклонной лужайке ко входу в больницу. Их темп был мучительно медленным. Я молча подгоняла их. Она поддерживала его под руку, пока они поднимались по лестнице к главному входу, а затем исчезли из поля моего зрения.

Я без всяких слов знала, что это та пара, которая предложила взять меня на воспитание. Я уже недвусмысленно сообщила психологу, что не буду жить с чужими людьми. Она сказала, что мне нужна семья, которая будет любить меня как собственного ребенка. Я ответила ей, что ни одна семья не будет любить меня так, как любила моя настоящая семья.

Потребовалось время, но в конце концов я поняла, что не могу оставаться в больнице вечно. Единственным вариантом была приемная семья. Я не знала, остались ли у меня какие-либо родственники. Я спросила психолога, есть ли у пары, о которой она мне рассказала, другие дети. Она сказала, что им не выпало такого счастья. Я спросила почему, и она ответила, что, как ей кажется, это потому, что он был ранен на войне и что ему потребовалось много времени на лечение.

Гораздо позже я узнала, что Генри ранили через пять недель после его первой отправки во Вьетнам, когда граната взорвалась в окопе недалеко от того места, где он лежал. Он провел больше времени на реабилитации, чем на поле боя.

Хирург в военном госпитале США спас его, остановив кровотечение и удалив все осколки, которые успел вытащить во время быстрой операции, которые делали в полевых госпиталях. Оставшиеся осколки причиняли Генри