Интрижка - Флора Коллинз

– Сэм на следующей неделе уезжает в Хадсон, в арт-резиденцию. Можете встретиться, когда поедешь в гости к маме. У Клаудии с Эваном все как обычно. Они прошлым летом вместе выпили аяуаски[8], теперь считают друг друга родственными душами. – Куин пожал плечами.

– Клаудия же в прошлом году была лесбиянкой?

Куин допил кофе и сделал подкаст погромче, тактично намекая: пора мне заткнуться.

– Все меняется. В следующий раз обязательно приходи. Они про тебя спрашивали.

Мне нравились Эван с Клаудией и Сэм. Мы с ними вволю повеселились в колледже: ночи под наркотиками, бритые головы, мое ручное тату с тупым углом на левой лодыжке… А теперь я их вроде как переросла. В каком-то смысле, работа заметно ограничивала мою жизнь. Круг общения сузился до Куина и Худы. Впрочем, я это по-своему ценила. Дорожила свободным временем. Дорожила собственным обществом. Куин иногда повторял: если бы мы жили порознь, то вообще не виделись бы.

Он много, много раз попрекал меня тем, что работа мне важнее всего, что я забываю о близких в ту же минуту, как подворачивается интересное дело, ведь другие цели и занятия приносят мне большее удовольствие, чем общение с ними.

Я нередко пренебрегала людьми. Я не особенно искала дружбы. Не была «своей девчонкой», как раз наоборот: обычно женщины относились ко мне враждебно или завидовали – то ли характеру, то ли внешности и упорству, не знаю. Дружба с женщинами неизменно сходила на нет: поначалу их привлекала моя уверенность – они скорее хотели не дружить со мной, а стать мной. А потом злились, когда их парни со мной заигрывали, или когда я честно выражала мнение об их одежде, цвете волос, проекте. Я не умела как следует поддержать. Когда «Магдалина» стала набирать обороты, женщины превратились для меня в соперниц, а если не в соперниц, то в потенциальных предателей, угрозу моей растущей власти. Никто не посмел бы помешать моим замыслам, никто не посмел бы встать у меня на пути.

Дружба, особенно с другими женщинами в нашей индустрии, только отнимала время, тормозила мое упорное восхождение к успеху.

С Куином все сложилось иначе: с ним можно было проявить мягкость, в нашей дружбе я не сомневалась – а для меня это редкость. Мы познакомились на первом курсе Нью-Йоркского университета на унылой вечеринке в общежитии – не такой буйной, конечно, как на кампусе, но все равно там тусовалась куча взвинченных парней в поисках «жертвы». Вот Куин и заметил, как один студент норовил встать ко мне поближе, постоянно трогал за руку и задницу, как бы я ни сопротивлялась. Куин не знал меня, не знал того парня, но велел ему отстать и спросил, все ли у меня хорошо.

Остаток вечера мы провели вместе, ели один пакетик картошки фри на двоих в круглосуточной кафешке. В школе я была королевой и собирала вокруг себя почитательниц, теперь же хотела искренней дружбы. Устала командовать другими, устала слышать лесть вместо правды. Куин послужил мне первым научным опытом. С тех пор мы были неразлучны. Острый на язык, умный и к тому же не боялся меня – первый человек, который не стал терпеть моих выкрутасов, разглядел меня за маской черствости. Когда друг решил признаться семье, что он квир, я поехала с ним в Нью-Джерси и держала за руку, пока он все объяснял сидящим на диване родителям, истовым христианам.

Когда у него начались отношения, я, как могла, старалась его поддерживать и помогать, подсказывала, как правильнее вести разговоры на нелегкие темы. Куин, в свою очередь, рассказал нам о корейском происхождении своего отца, учил нас готовить сундубу чиге и хоттеок, познакомил с такими писательницами как Чоу Юн и Шин Кенсук.

Потом Куин поддержал меня, когда я перешла от изящных искусств к миру моды – подала сначала заявку на стажировку, а потом и на вакансии откликалась. Когда рассказала, как подставила соперницу по «Магдалине», он не слишком обрадовался, однако не стал меня отчитывать. Позволил быть собой, пусть даже непомерно честолюбивой.

А когда мы выпустились и работа заменила мне всю жизнь, уже не слишком хотелось видеться с остальными, даже с Клаудией, Эваном и Сэмом. Поэтому узнав, что они обо мне спрашивали, я лишь ответила:

– Приятно, что им не все равно.

Куин поставил чашку в раковину; керамика громко звякнула о металл.

– Если хочешь, займи душ, а я приготовлю завтрак.

И вот так меня спровадил.

Остаток дня Том и свидание даже не вспоминались. В полвосьмого позвонила Худа и попросила в восемь связаться с оптовым заказчиком из Японии – сама она собиралась к стоматологу. Дальше день пошел по привычной безумной колее: постоянный трезвон и пиликанье телефона, гул голосов в маленьком тесном офисе – в общем, давно знакомая сенсорная перегрузка.

Встречу с инвесторами перенесли на две недели, чем испортили нам расписание на весь месяц. По дороге от поставщика потерялось несколько заказов – в службе поддержки клиентов началась неразбериха, да еще в программе для инвентаризации все перепуталось. Худа после веселящего газа вернулась сама не своя и отправила не те эскизы осенней коллекции важному клиенту.

Таблица, которую ассистентка отсортировала по имени вместо фамилии, оказалась последней каплей – я объясняла ошибку, не скрывая отвращения. К моему ужасу, ассистентка заплакала, и с ее красного носа стекали изящные капельки.

Позже она явилась снова – глаза вытерты, нос припудрен, – и я гадала: наверное, ждет извинений? Конечно, извиниться надо было; я сжала виски – надеялась немного снять напряжение, а потом уж выдавить нужные слова и улыбку.

– В-Вера? – робко обратилась ассистентка, накручивая медового цвета локон на палец. – Внизу взяла, это вам. – И поспешила прочь от моего стола, не успела я хоть что-нибудь спросить.

Прислали приглашение на закрытую выставку Марка Райдена. Впервые за день я искренне улыбнулась.

Глава 8

Сейчас

– Зачем ты так со мной? – Я уже второй раз за день затеваю ссору в кофейне. Сердито гляжу на Куина за столиком кафе «Сосна»; между нами остывает нетронутый матча-латте. – Знаешь, каково мне видеть ее имя? Знаешь, сколько раз в день я хочу с собой что-нибудь сделать, если вижу напоминание о ней? Она повсюду, всегда! Мой призрак. Господи, Куин! О чем ты думал? Надо было сразу сжечь!

Он пристыженно опускает взгляд и помешивает пенку на латте.

– Мне кажется,