Зарубежный детектив 2026-15 - Салли Эндрю

Как объяснил преподаватель, большинство преступников действительно глупы и неизбежно допускают не одну, а несколько ошибок. Однако они всегда убеждены в своей непогрешимости и превосходстве и питают иллюзию, что никогда не попадутся. Преподаватель упомянул еще один парадокс: для того чтобы кого-то подставить, требуется намного больше планирования, хитрости и ума, чем для убийства.

Элеонора взвесила известные факты. Монтагью обнаружила мертвое тело, у нее были ключи от шкафа с медикаментами и родильного зала, она заняла оборонительную (граничащую с агрессией) позицию и в лоб заявила, что раз она похожа на убийцу, то это «доказывает» ее невиновность.

Детектив взглянула на часы. Где чертова бригада криминалистов, которая, по словам констебля О’Салливан, уже выехала? Необходимо установить, отравлена ли сестра Чэпмен медикаментами, хранившимися в родильном зале, или чем-то еще. Элеоноре, конечно, придется опросить всех врачей, у кого имелся ключ, а также других сотрудниц, друзей Стеллы, членов ее семьи, но в поведении Монтагью наблюдалось нечто явно подозрительное. Нечто такое, отчего у Элеоноры волосы на затылке ощетинивались, как шерсть на загривке животного.

Ожье задал еще один вопрос:

– Вы живете в Хэрроуфорде, миссис Монтагью?

– Жила. Когда приют покинули последние жившие здесь сотрудники, я тоже съехала. Скопила немного денег, пока тут работала, и купила небольшой домик в Хоршеме. Могу заранее ответить на ваш следующий вопрос: последнюю ночь я провела дома. Одна. – Она соизволила взглянуть на Элеонору. – Так что у меня нет алиби. Но вас-то это как раз устраивает, не правда ли?

Элеонора выдержала взгляд. Эта женщина сильно ей не нравилась. В материалах курса «Поиск подозреваемого» говорилось, что субъективные оценки не должны влиять на ход расследования, но даже если Монтагью не виновата в смерти Стеллы, то как пить дать виновата в чем-то еще.

И Элеонора твердо решила выяснить в чем.

Джейн

1961 год

Когда мама потащила меня на следующий день к доктору Ланкастеру, у нее все еще был такой вид, будто я дала ей пощечину. Она не изменила выражения лица, даже заметив мистера Батлера, смотревшего на нас из окна своего дома.

– Старый сплетник, – только и пробормотала мама.

Мы не впервые отправлялись к доктору Ланкастеру. С тех пор как начались «кровавые Мэри» – мне было всего двенадцать лет, – меня мучила невыносимая резь, словно в живот по бокам вонзали раскаленные ножи. Держась за живот руками, я каталась по полу гостиной, вопя, воя и скуля от боли. После третьего мучительного приступа миссис Уайтхолл посоветовала маме обратиться к доктору в Арарате, чинившему «женские передки», и двумя днями позже мы приехали к нему на прием. Нам пришлось долго трястись в автобусе, но миссис Уайтхолл заверила, что доктор стоит потраченного времени.

Я никогда в жизни не испытывала худшего унижения. Мне достаточно стыдно обсуждать «кровавые Мэри» с матерью, но рассказывать о них мужчине, которого я вижу впервые в жизни?.. Если б термометр, который он сунул мне под язык, измерял не температуру, а степень унижения, он взорвался бы и разлетелся на миллион крохотных кусочков.

На каждом приеме доктор говорил маме, чтобы я сидела дома во время месячных, а мне: «Лежи в кровати с горячей грелкой и пакетиком леденцов из ячменного сахара. И не действуй матери весь день на нервы своим нытьем». Я никогда раньше не слышала о таких средствах, но ячменные леденцы действительно помогали. По крайней мере, пока у меня разрывались внутренности, меня не заставляли решать дроби или бегать по стадиону.

Думаю, эти выгоды компенсировали все остальные пытки, которые мне приходилось переносить в его кабинете. Например, стыд, когда он приказывал лечь голой на кушетку, накрывшись одной простынкой: «Согни колени, пятки прижми к заду, раздвинь колени как можно шире».

Всякий раз, лежа, я читала и перечитывала два свидетельства, висевшие на стене рядом с диагностическим столом. Из них я узнала, что доктор Говард Руперт Ланкастер окончил Мельбурнский университет в качестве бакалавра медицины и бакалавра хирургии в 1946 году и что он был «надлежащим образом принят» в Королевскую коллегию акушеров и гинекологов в 1955 году. Свидетельство было подписано президентом коллегии (скука!), зато вторая подпись принадлежала попечителю коллегии (о боже, вот Люси удивится, когда услышит!), Ее величеству вдовствующей королеве. Я закрыла глаза и вообразила королевских лакеев в ярко-синих бриджах, белых чулках и ботинках с пряжками, распахивающих двери коллегии, чтобы вдовствующая королева в розовато-лиловом туалете со шляпкой в тон, на которой развевались свисающие на лоб перья, могла «принять» доктора Ланкастера в коллегию и угостить его в королевской гостиной чаем со сконами.

Поэтому, когда мне становилось невмоготу от унижения, я убеждала себя: все хорошо, ведь способность доктора Ланкастера чинить «женские передки» подтвердила вдовствующая королева. Да и сам доктор говорил: «Сейчас проверим, что там у тебя, чтобы все было чики-пуки».

Доктор Ланкастер частенько использовал это словечко, но не в тот день, когда мы приехали к нему на прием через несколько недель после свадьбы Гейл.

– Ага, – встретил он нас улыбкой, – вас опять беспокоят месячные?

Я быстро покачала головой, а мама сказала:

– У нее их нет уже некоторое время.

Ее голос с каждым словом становился все выше и на слове «время» сорвался почти на визг, после чего она шмыгнула носом.

В эту секунду улыбка доктора Ланкастера съежилась и испустила дух. У него вырвалось единственное, полное отвращения слово: «Что-о?»

Я дернулась – это «о-о» чуть не проткнуло мои барабанные перепонки. Врач раскрыл картонную папку, где держал сведения обо мне и моем «передке», схватил ручку и рявкнул:

– Сколько месяцев, Айрин?

Не поняв, отчего они так волнуются, я спросила:

– Я что, больна?

Меня никто не удостоил ответом.

Мать вцепилась пальцами в сумочку с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвет ее в клочья.

– Два. Может быть, три.

Доктор посмотрел на меня – в его глазах ворочалось негодование, – потом на маму.

– Так сколько, Айрин? Два или три?

– Я не знаю, – пропищала мать. Ей было страшно, потому что таким доктора Ланкастера мы еще не видели. Это был вовсе не тот доктор Ланкастер, пресный, как картонные папки на его столе. И не тот, кто на втором приеме, когда мать пролепетала извинения («Прошу прощения, но ваш счет, наверное, потерялся на почте»), со спокойным добродушием ответил: «Я не высылал вам счет, Айрин, и не собираюсь этого делать впредь. У меня есть очень богатые пациентки, которым наплевать, беру я с них оплату по таксе или выставляю счет