Веронская насмешница - Кристина Додд

вольно обращался с моими конечностями – и повалил на кровать. Правда, лодыжку он тут же выпустил, но запястье держал по-прежнему, а освободившейся рукой надавил мне на плечо так, что я распласталась на спине. Конечно, смолчать в таких обстоятельствах я не могла и пролепетала что-то вроде:

– Как так? Ты… Это не… Кэл, ты не станешь…

Однако он явно собирался.

Брат Лоренцо изрек:

– Я не оставлю наедине этих двух греховодников! – Но говорил он не в сторону кровати, и слова его прозвучали как-то глуховато и сконфуженно.

Я подняла голову и увидела, что Марцелл, Дион и Олоферн подталкивают монаха к выходу. Стукнула, захлопываясь, дверь, и мы с Кэлом остались одни.

Совершенно одни. Как тогда, в саду Монтекки, когда князь забрался мне под юбки и таким образом стал моим женихом. Теперь до меня вроде бы дошло, к чему дело клонится, хотя я так и не сообразила, чем могла его спровоцировать.

– Кэл, это плохая идея.

– Тс-с. – Голос князя, такой тихий и ровный, совсем не вязался с фанатичным блеском глаз. Сам же он навис надо мной так, что его плечи заслоняли мне свет, а лицо оказалось близко-близко к моему, и я кожей чувствовала его дыхание.

Свободной рукой я толкнула Кэла в грудь.

Вы удивитесь, но это не сработало, зато напомнило мне вот что: он получил удар клинком, и поверх раны наложена широкая повязка; если не считать повязки, его грудь обнажена.

Я сказала:

– Ты был ранен и потерял много крови. Ты не должен это делать.

– Знаю. – Его голос оставался все таким же ровным и успокаивающим, это даже напугало меня немного, а глаза сверкали, будто их обладатель одержим каким-то темным ангелом. – И все же, оказавшись на грани смерти, я снова вынужден задуматься о том, почему Розалине из рода Монтекки по-прежнему удается от меня ускользать.

– Мне не удается. Ты поймал меня в ловушку вопреки моему желанию, и мне оставалось только согласиться на помолвку. С того вечера у нас было множество приключений, весьма нетипичных для князя, воплощающего в себе Верону во всех ее ипостасях, и благородной девицы… как бы выразиться поточнее? Девицы, известной безупречным целомудрием. – Вроде бы я охарактеризовала себя весьма искусно. – А сегодня, когда ты меня освободил, я по доброй воле избрала тебя своим женихом.

Вроде бы я нашла хороший аргумент, который должен сбить с Кэла пыл и привести его в чувства.

Сработало не очень.

Кэл по-прежнему держал мое запястье, но его хватка ослабла, и он большим пальцем поглаживал то место, где бился пульс. Я сказала:

– Мы оба поступили здраво, соглашаясь на этот брак. – Разумный аргумент, верно?

Но Кэлу, похоже, не было никакого дело до разумности.

– Тебе нравится моя семья, плодовитость, которую я, скорее всего, унаследовала, мои хозяйственные навыки, мои tette, – я запнулась, сообразив, что части тела все-таки упоминать не стоило.

– Расскажи теперь, что тебе нравится во мне. – Голос Кэла, бархатный, глубокий, будто ласкал мне кожу.

Меня кольнуло осознание этого факта, но пока я пыталась обдумать, что именно мне в нем нравится, мысли снова затуманились.

– Ты ответственный. Ты… у тебя хороший сад. Мне нравятся твои бабушка и сестра.

– Тебе не нравится до меня дотрагиваться. Я тебе противен?

– Нет!

– У меня много шрамов. – Взяв меня за свободную руку, он провел кончиками моих пальцев по следам полученных в темнице ожогов. – Я хромаю.

– Я даже не думаю об этом. – Честно, я больше не замечала его шрамов. Теперь я стала разглядывать его лицо: губы, нос, лоб… вот только в глаза не вглядывалась, потому что он наполовину опустил веки, словно пряча за ними пылающее внутри адово пламя страсти. Я знала о существовании этого пламени. Тому хватало доказательств. – Твои шрамы не имеют никакого значения. Господь в любом случае не благословил тебя красивым лицом.

Кэл хохотнул.

– Если не хочешь получать ответов, не надо спрашивать. – Я попыталась избавиться от его хватки и откатиться.

Но он наклонился ближе, удержал меня своим весом и положил мою руку себе на плечо.

– Теперь ты видела и мое тело. Отметины кнута на спине, клеймо на груди. Как насчет них? Тебе противна близость с мужчиной, все тело которого свидетельствует о муках и поражении?

– Я не такая пустышка. – Ответ резкий и твердый, но, похоже, Кэл думал про меня именно так, поскольку Лисандр был прекрасен, как утренняя заря. Неужели ему неясно, что мои чувства к Лисандру быстро угасли бы, окажись он глупым, лишенным чувства юмора и грубым?

– Розалина… – заговорил Кэл, заставив меня вновь переключиться на него. – Посмотри на меня и скажи, о чем ты думаешь.

Его плечо под моей ладонью напряглось. Я ощутила взбугрившиеся мышцы, а когда он чуть приподнялся, увидела бронзовую кожу, короткие черные волоски там, где их не скрывала повязка, подтянутый живот.

Я перевела взгляд на его лицо. Подумала, что так будет безопаснее.

И ошиблась. Теперь он смотрел на меня, и пламя во взгляде было уже не скрыть. Кэл провел пальцем вдоль линии моего подбородка и по округлости щеки.

Я едва слышно застонала. Он явно услышал, потому что прервался.

– У тебя тоже полно синяков и шишек после твоих злоключений. Сначала ты пострадала во время бунта, а потом висела между небом и землей и спаслась только чудом. Ты меня боишься?

Я помотала головой.

– Я делаю тебе больно?

Я снова помотала головой.

– Хорошо. – Легко-легко, так, что внутри запел каждый нерв, он костяшками пальцев провел по моей шее, по грудной клетке, его рука зависла над прикрытыми одеждой вздымающимися грудями…

Я не возражала. Я и дышать-то толком не могла. Этот мужчина словно вобрал в себя весь воздух этой спальни.

Медленно, очень медленно, его лицо приблизилось, а губы припали к моим. Он целовал меня и раньше, и мне это нравилось. Конечно, потом, когда выяснилось, что я принимала его за совсем другого человека, меня это взбесило, но что отрицать: сами поцелуи были хороши. А сейчас, в этот зыбкий, безмолвный миг, целиком заполненный присутствием Кэла, мои губы приоткрылись. Я ждала… но князь отпустил меня и откинулся на подушку.

– Спасибо, Рози, ты ответила на мои вопросы.

Я до сих пор трепетала от его прикосновений, слышала отголоски его обольстительных слов, а ощущение веса и тепла его тела сменилось холодком утраты. Не поворачивая головы, я краешком глаза покосилась на него.

Он смотрел в потолок и улыбался высокомерной, довольной, самоуверенной и, Бог свидетель, совершенно нормальной улыбкой: и губы изогнулись, как полагается, и вообще…

Вот ведь кобель бесстыжий, сукин сын, ноль без