Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

У Ричарди холодок пробежал по коже: эта ненависть была намного ужасней, чем призраки мертвецов, погибших от руки убийцы.

— Но вы ее не убили. Это сделали не вы.

— Нет, у меня не хватило сил на такое. — Этторе покачал головой. — Я не создан для того, чтобы действовать. Я проклятый теоретик, который только пишет. Но я ее ненавидел, это точно, ненавидел. Каждую минуту я желал ей смерти. Почти сразу она попыталась меня соблазнить: это был ее способ приобретать союзников. Она ночью вошла ко мне в комнату полуголая вскоре после того, как умерла моя мать. Я стал ее прогонять, и тогда знаете, что она сделала? Засмеялась. Сперва удивилась, а потом засмеялась. Я знал, что для того, чтобы ее отвергнуть, нужно быть… таким, как я. Может быть, с ней ни разу не случалось такого. И с тех пор она не упускала ни одного случая, чтобы унизить меня или высмеять. Я даже говорил об этом отцу, но он ничего не замечал или делал вид, что не замечает. Именно с тех пор мы с ним не разговариваем.

— Расскажите мне о кольце, — ровным голосом попросил Ричарди.

Этторе вздрогнул, словно ему дали пощечину.

— Кольцо? — спросил он. — Откуда вы знаете про кольцо?

Выражение лица Ричарди не изменилось.

— При вскрытии, — ответил он, — была обнаружена царапина на среднем пальце левой руки. Она возникла после смерти, поскольку там нет гематомы. Очевидно, что кто-то снял с пальца кольцо, которое герцогиня носила на руке. Этим «кем-то» могли быть только вы. Вы один вернулись в дом после ее смерти.

Этторе, глядя перед собой невидящим взглядом, стал рассказывать, словно говорил сам с собой.

— Я люблю его. Я люблю его так, как никогда не любил, я даже не думал, что могу так любить. Мы скрывались, мы тысячу раз пытались расстаться. Я боролся; мы боролись. Но против любви не сражаются, комиссар, потому что тот, кто сражается с ней, губит себя. И гибели нельзя избежать. Значит, нужно взять инициативу в свои руки — сорвать любовь, как один из этих цветов. Кто влюблен, тот любит и мир. Ему хочется петь, кричать, смеяться без причины при свете солнца. А я должен был прятаться, уходить ночью и возвращаться до рассвета, как волк или преступник. В ту ночь я вернулся счастливый и обнаружил там эту суку, мертвую, в комнате с открытой дверью, на диване, с дыркой от выстрела во лбу. Ее рука висела в воздухе, и на одном из пальцев было кольцо моей матери. Когда-то мать ласково касалась меня этим кольцом, и я всегда буду помнить каждую ее ласку. Это обручальное кольцо моей матери, кольцо супруги. Та сука не была достойна даже смотреть на него, а носила, как будто оно всегда ей принадлежало. Да, я сорвал кольцо с нее и вложил в этот рывок всю свою силу. Я забрал его. Оно здесь, в том ящике. Иногда я достаю его и чищу, но сука, носившая его, испачкала его навсегда. Это больше не кольцо моей матери. Как будто мать умерла из-за нее во второй раз.

44

Похоже, в этом городе женщина не может сидеть одна в кафе без того, чтобы к ней не приставали мужчины. Их домогательства забавляли Ливию, пока она ждала за столиком в «Гамбринусе», чтобы Ричарди дошел до кафе по улице Кьяйя. Его маршрут она узнала в управлении полиции.

Ей было известно, что расследование завершено. Ливия узнала это от веселого и почтительного Гарцо, которому без обиняков объяснила, что пришла побеседовать с комиссаром. Но заместитель начальника, который случайно встретился с ней на крыльце, не упустил случая немного поболтать с дамой, у которой, как ему было хорошо известно, имелись очень высокопоставленные знакомые в Риме. И началось: «Как хорошо, что я встретился с вами! Как приятно снова видеть вас в Неаполе! Морской воздух вам к лицу, как говорят в нашей любимой столице». Но, догадываясь, что эта дама проявляет интерес к комиссару, и представив себе возможные благоприятные последствия этого интереса, он также воздал хвалу одаренности и успехам своего подчиненного.

В конце концов Ливия сумела от него освободиться, узнав, что Ричарди в любом случае вернется в кабинет ближе к вечеру и что, по привычке, ставшей почти ритуалом, он зайдет в «Гамбринус» и быстро выпьет там чашку кофе. Если синьора хочет его видеть, это кафе — самое лучшее место. Завершая разговор, Гарцо пообещал, что в ином случае сам отправит Ричарди к ней и позаботится, чтобы тот помчался во весь опор.

В каком-то смысле ей было намного трудней дышать рядом с этим человеком, чем рядом с мужчинами, которые, сменяя друг друга, сейчас в кафе старались привлечь к себе ее внимание взглядами, вздохами и подмигиваниями. Ее красота, элегантность и одиночество неудержимо влекли к себе нарядных модников, которые убивали здесь время, куря и выпивая. Легкая вуаль, спускавшаяся с ее шляпы, скрывала взгляд, но позволяла видеть сочные губы и красную помаду на них. Тело Ливии было затянуто в синее платье, перехваченное на талии кожаным поясом. Он был белый, и того же цвета были сумочка, туфли и доходившие до локтей перчатки. Пышная грудь и длинные ноги были ясно видны, хотя и прикрыты одеждой.

Она выбрала один из столиков, стоявших снаружи, опасаясь, что иначе может не увидеть, как комиссар пройдет мимо. Теперь она с притворным интересом наблюдала за гулявшими по улице людьми, а в это время не меньше десяти мужчин пожирали ее глазами.

Точней, десять мужчин и одна женщина.

Первые длинные вечерние тени пересекли шляпный магазин Джулио Коломбо, но Джулио этого не замечал. Он не обратил внимания даже на то, что стоявший перед ним клиент попросил у него скидку, и этот человек был должен повторить просьбу еще жалобней, чем в первый раз. А дело было в том, что Джулио Коломбо не сводил глаз с дочери, которая неподвижно стояла перед витриной и смотрела на улицу как тигрица, которая, укрывшись в засаде с подветренной стороны, поджидает газель.

Он начинал беспокоиться за девушку. Энрика никогда не говорила открыто о своем душевном состоянии, но отцу легко удавалось ее понять: дочь была очень похожа на него характером. Но в последнее время Энрика стала его удивлять. То у нее были красные глаза, словно она плакала, то