Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

кончив свое дело, угасала, комиссару начинало ее не хватать. Как будто из комнаты вынесли загромождавший ее огромный предмет мебели, и она в один миг стала печальной и пустой, как была раньше.

Разочарование порождалось тем, что он опять увидел ад человеческой души и извращенных чувств. Все те же страсти, ничего нового.

А бешенство возникало из-за того, что он еще раз осознавал бесполезность того, что делал. Чего он, в сущности, добился, выяснив, что София Капече убила Адриану Муссо ди Кампарино? Что будет теперь с двумя детьми, когда их мать заперта в лечебнице для сумасшедших преступников, а герцогиня мертва?

Записывая в протокол признания убийцы, он думал, что иногда решение, принятое для борьбы со злом, бывает хуже, чем само зло. А против этого решения нет другого решения. По ассоциации с этими мыслями перед его глазами возник призрак жертвы убийства, как будто он был осужден видеть ее перед собой.

Так бывало всегда: на следующий день, после того, как завершал расследование, он сводил счеты со своим даром. После признаний и доказательств, очевидных фактов и улик, его дар напоминал о себе и требовал, чтобы Ричарди обратил на него внимание. Сейчас комиссар снова увидел перед собой Адриану, красивую и высокомерную даже после смерти, с дырой от пули между глаз. Ее руки были опущены вдоль тела, и она, как одержимая, повторяла:

— Кольцо, кольцо, ты снял кольцо, у меня не хватает кольца.

Значит, из соревнования колец-соперников победителем вышло то, которое Капече сорвал с ее пальца в театре. Было совершенно ясно, что герцогиня в последнее мгновение перед смертью узнала Софию. Ее ум начал связывать убившую ее женщину с вещью, которая раньше принадлежала убийце. Но пуля пробила мозг и, разорвав его, положила конец и этой мысли, и любым другим.

Но кто-то ведь сорвал с уже мертвой герцогини второе кольцо, думал Ричарди. И анализы Модо указывают, что на ее теле есть повреждения, словно она с кем-то боролась. Но София Капече не говорила ни о какой борьбе. Правда, она не в своем уме. Может быть, перед выстрелом из револьвера была схватка, и сумасшедшая одержала победу, а потом выбросила воспоминание об этой части событий из своего сознания или просто решила не рассказывать о ней.

Раздался тихий стук в дверь, потом она открылась и вошел Майоне.

— Добрый день, комиссар. Как у нас дела сегодня утром? Вы уже видели, какая сегодня жара. Вы, значит, сами пишете протокол с признаниями?

Ричарди кивком поздоровался с бригадиром и ответил:

— Да, я сам его пишу. И чем больше я думаю, тем сильней жалею этих двух детей, у которых уже не было отца, а теперь нет и матери.

Майоне пожал плечами:

— Да, я знаю, это печально. Вы правы. Но кто-то же должен был убить герцогиню. Какое-то время я даже опасался, что это был мальчик, Андреа.

Вот именно, Андреа! — подумал комиссар. Это крепкий телом и сильный подросток, он мог помогать матери в особняке Кампарино. А потом мать это скрыла или просто забыла, что он тоже там был. Такое могло случиться.

Пока Ричарди отвечал бригадиру, открылась дверь, и в кабинет торжественно вошел Гарцо, веселый и пахнущий духами, а следом за ним Понте, смотревший то на пол, то на потолок.

— Браво, Ричарди! Брависсимо, тысячу раз браво! — заговорил Гарцо. — Это гениально, должен вам сказать, действительно гениально! И вам тоже браво, Майоне!

Ричарди, по-прежнему с пером в руке, смотрел на заместителя начальника, и чернила капали с пера на протокол.

— Почему «браво», доктор? Что тут гениального? Мне кажется, что я не сделал ничего особенного.

Гарцо не желал ни на йоту умерить свой энтузиазм.

— Я сказал «гениально» и снова заявляю: это гениально! — восторгался он. — Вы не представляете, как мы волновались — синьор начальник управления и я. Мы опасались, что убийцей герцогини Муссо ди Кампарино окажется кто-то из ее семьи и об этом станет широко известно. А ее семья — одна из самых уважаемых в городе. Например, это, не дай бог, мог сделать ее пасынок. О сыне герцога говорят, что у него есть друзья, которые… о которых лучше умолчать. Или это мог сделать журналист Капече, болтун и, возможно, даже инакомыслящий. Он натравил бы на нас своих коллег, которые только этого и ждут. А вы арестовали кого? Его жену! Теперь он должен будет молчать, его друзья могут ему только сочувствовать, а семья Кампарино выходит из этого дела чистой. Браво, Ричарди! Мы в очередной раз гордимся вами!

Майоне тихо присвистнул, словно вырвался пар из котла, в котором поднялось давление. Ричарди ответил холодно:

— Я рад, доктор, вашему удовольствию от того, что одна женщина умерла, а другая женщина, мать двух детей и верная любящая жена, заперта в лечебницу для душевнобольных преступников, и, может быть, навсегда. Я рад вашему облегчению от того, что две семьи разрушены навсегда и что их имена много лет будут покрыты позором. И я должен с сожалением сообщить вам, что это решение придумали не мы. Его придумал лишь демон искаженной и полной отчаяния страсти.

После слов комиссара в кабинете наступила глубокая тишина. В открытое окно влетел гудок отплывающего корабля. Понте стал почти фиолетовым и внимательно рассматривал место на стене, где облупилась штукатурка. Гарцо сглотнул, повернулся к Майоне и сказал ему с видом сообщника:

— Вот так всегда: наш Ричарди стесняется. Никогда он не хочет, чтобы его по заслугам хвалили за блестящее раскрытие преступления. Конечно, жаль, что одни люди умирают, а другие убивают кого-то даже в наше время, когда мы должны думать об ожидающем нас светлом будущем. Но, к счастью, именно мы из всех людей расставляем все по местам — находим виновного и отправляем его под замок. Вы, Майоне, тоже отлично поработали. Если вы придете в мой кабинет и расскажете мне в основных чертах о том, что произошло, я уверен, что смогу добиться, чтобы вы получили благодарность.

Среди достоинств Майоне не было дипломатичности. Его лицо не говорило, а просто кричало об отвращении.

— Нет, доктор, — ответил он. — Извините меня, но я должен сейчас уйти по срочному делу.

— И что это за дело? — спросил Гарцо.

— Не знаю, но я уверен, что оно срочное. Разрешите откланяться, — ответил бригадир, дотронулся рукой до козырька фуражки и ушел.

Гарцо, выпятив грудь и улыбаясь, снова обратился к стоявшему неподвижно комиссару:

— Тогда я жду протокол от вас, Ричарди. Снова благодарю вас и желаю дальнейших успехов. Идем, Понте, у нас очень много