Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

в полумрак. Ее освещали только огоньки свечей, горевших перед алтарями. Зажигая эти свечи, люди просили о милости, а получали взамен еще немного боли. Комиссар разглядел в конце нефа маленького священника. Дон Пьерино сидел на одной из скамей первого ряда и читал книгу; на носу у него были очки. Ричарди подошел к нему и сел рядом. Дон Пьерино не поднял взгляда от страницы, на которой была раскрыта книга, но улыбнулся и сказал вполголоса:

— А, вот и призрак церкви Сан-Фердинандо, который приходит бесшумно, а потом исчезает на много месяцев. Как у вас дела, комиссар? Что случилось на этот раз?

Ричарди ответил, тоже шепотом:

— Ничего, падре. На этот раз ничего не случилось. Мы нашли убийцу, вот и все. И, как бывает каждый раз, вместо радости у меня от этого словно дыра внутри.

Дон Пьерино закрыл книгу, сложил очки и опустил их в карман рясы.

— Расскажите мне об этом, комиссар. Скажите мне всё.

И Ричарди стал говорить. В воздухе резко пахло ладаном, тени становились длинней, и вокруг свечей церковь оставалась темной. Уличный шум затихал: время наступало уже позднее, а Ричарди все говорил. Он рассказал о безумии Софии, о полной отчаяния любви Марио, об огромной печали Андреа, о запретной любви Этторе и Акилле, об одиночестве герцога ди Кампарино и о том, как по-собачьи верна герцогу его экономка. И вдруг заметил, что рассказывает о себе — о вечере с Ливией и о фашистах, о ревности, о том, как обнаружил, что его одиночество отравлено эгоизмом. Он рассказал и об Энрике, и о том, какими бесконечными могут быть пять метров, которые отделяют его окно от ее окна. И о том, как сильно ему не хватает возможности видеть ее за вышиванием.

Ричарди не верил собственным ушам, когда слышал, как рассказывает почти незнакомому священнику про бездонную и непостижимую адскую пропасть, которую чувствовал в своей душе. Он остановился на самом краю — как раз в тот момент, когда был готов рассказать о мертвецах, которые отравляют ему его одинокую жизнь.

Дон Пьерино пристально смотрел на него. Лицо священника не выражало никаких чувств. Если бы Ричарди прочел на этом лице жалость, то замолчал бы.

— Какой вы ужасный тюремщик для себя самого! — сказал маленький человечек в рясе. — Я хотел бы попросить, чтобы вы дали себе покой, но не могу. Этого никто не может. Могу сказать вам одно: освобождения без боли не бывает. Человек может освободиться от того, что его связывает, только если знает, что связан. Осознание этого — первый шаг.

После этого оба долго молчали — маленький толстячок священник, черные глаза которого блестели в темноте, и отчаявшийся полицейский, чьи прозрачные зеленые глаза не могли сформулировать вопросы для его ответов. Потом Ричарди очнулся.

— Падре, — заговорил он, — я пришел сюда не для того, чтобы надоедать вам разговором о себе. Прошу вас, забудьте то, что я говорил. Я здесь по другой причине. Думаю, что для семьи Капече ближайшие месяцы будут ужасными. Отец не привык быть рядом с детьми, а у сына есть причины для сильного озлобления против отца. Поэтому я прошу вас: будьте рядом с ними. Из всех, кого я знаю, вы единственный, кто может это сделать. Прошу вас об этом, как о личном одолжении.

Дон Пьерино вздохнул. Какое-то время он продолжал молчать, потом улыбнулся:

— Не сомневайтесь, комиссар, я это сделаю. Это моя работа, и спасибо вам за подсказку. Но за это я хочу попросить вас исполнить мою просьбу. Вы не сможете мне отказать.

Ричарди вопросительно посмотрел на него.

— Говорите, падре. Я накопил большой долг благодарности перед вами, не говоря уже о том, что заставил вас сегодня слушать мою болтовню.

— Сегодняшняя болтовня — лучший подарок, который вы могли мне сделать. Мне бы хотелось узнать продолжение: мы, квартальные священники, отличаемся большим любопытством. Но я хочу попросить вас о другом. Вы знаете о празднике «Нзенья»?

Ричарди знаком ответил: нет.

— Этот праздник — не религиозный. Его справляют в предместье Санта-Лючия. Это народный праздник, и у него есть очень забавные традиционные особенности. Однако он начинается с церковной службы, потому что его устраивают в память о том, как была найдена икона «Мадонна с цепью» — очень древнее изображение Девы Марии. Эта икона хранится в церкви, которая носит одно с ней название, как раз в Санта-Лючии. Праздник будет в ближайшее воскресенье, в полдень. В этом году служить молебен буду я, и только что закончил составлять проповедь. Я буду счастлив, если вы придете.

Ричарди решил, что будет нехорошо ответить священнику отказом сразу после того, как он сам попросил дона Пьерино позаботиться о семье Капече, верней, о том, что от нее осталось.

— Хорошо, падре, — ответил он. — В воскресенье я не буду дежурить, потому что работал прошлую неделю. Я буду там.

Священник захлопал в ладоши от счастья.

— Браво, комиссар! Вот таким вы мне нравитесь! Там будет множество людей, песни, танцы. Хоть один раз устройте себе праздник. И еще вот что: помните, что существуют не только угрызения совести. Есть сожаление, которое еще хуже. Позвольте это сказать вам человеку, который во время исповеди с утра до вечера слушает людей, просящих Бога простить им то, чего они не могут простить себе сами. Если раз в жизни человеку нужно взять инициативу в свои руки, это нужно сделать, чтобы не провести все оставшиеся годы своей жизни, спрашивая себя, что бы случилось, если бы тогда у тебя было чуть больше мужества.

Ричарди встал и открыл рот, словно собирался что-то ответить, но тут же опять закрыл. Наконец он все же заговорил:

— Вы не все знаете, падре. Есть другие… причины, которые не позволяют мне проявить инициативу. Я уже сказал вам: оставьте все как есть, забудьте тот бред, что я наговорил вам сегодня вечером. Может быть, я просто устал: это расследование было нелегким. До встречи в воскресенье.

42

На следующее утро, придя в управление, Ричарди был готов к борьбе с чувством, которое испытывал каждый раз, когда заканчивал расследовать убийство, — ностальгия с примесью разочарования и бешенства.

Самым нелепым чувством в этой смеси была ностальгия. В каком-то смысле комиссар скучал без мыслей о законченном расследовании. Расследуя преступление, Ричарди всегда был как одержимый: мысли о нем в какой-то степени присутствовали в уме комиссара, чтобы тот ни делал в течение дня. Его ум непрерывно работал над раскрытием преступления, и, когда эта постоянная мысль,