Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

ризнице, пустились обследовать неф в поисках ольфакторных впечатлений. В нефе было темно, но не совсем: в предалтарной части горели четыре свечи, стоящие на подставках вокруг гроба. Вдруг пламя заколебалось от легкого сквозняка, и Дэниел почти сразу отвлекся от службы. И тут он заметил, что собаки молчат. На мгновение внутри у него все сжалось – он вспомнил, из-за чего они молчали в церкви в прошлый раз, – затем он обернулся. В темноте, куда не доходил свет горящих вокруг гроба свечей, он увидел силуэт женщины на последней скамье. Он сразу узнал ее по позе и по тому месту, где она сидела: ведь она сидела там на каждой службе, обычно вместе с сестрой, но в этот раз одна. Это была Дора Шерман. Когда он обернулся, она посмотрела на него, а потом снова опустила взгляд и погрузилась в молитву. Дэниел тоже продолжил читать молитвы, а в самом конце вслух прочел Nunc dimittis; и слова, и каденции были собакам прекрасно знакомы – они вернулись в предалтарную часть церкви и уселись рядом с хозяином, чувствуя, что он скоро закончит.

– Да благословит нас Господь, да защитит нас от зла и да дарует нам жизнь вечную, – произнес он вслух.

– Аминь, – ответила Дора. Она принялась нащупывать шляпу, пальто и сумку. Дэниел подошел к ней.

– Кэт сегодня не пришла?

– Она не захотела, ректор. Но я могу помолиться и за двоих. Я дала вашим собакам печенье, надеюсь, вы не против?

– А я-то думал, почему они притихли. Вы с Энтони были близки?

Дору, казалось, удивил этот вопрос.

– Близки? Нет, что вы. Но мы же чемптонцы. В прежние времена, когда умирал кто-то из членов семьи, мы совершали бдение в старой капелле. Всю ночь. Начинали и завершали бдение дворецкий и экономка. Мы, кто попроще, бдели посреди ночи. В полночь горничных сменяли лакеи. Так завязался не один роман. Любовь при свечах и покойник рядом.

– Я замечал, что за похоронами часто следуют свадьбы, – сказал Дэниел. Это была правда. Нередко доводилось венчать пару, которая познакомилась на поминальном бдении.

– Ну, чем больше народу в церкви, тем лучше. На самом деле мне нравился Энтони. Он был не такой, как все. Иначе смотрел на вещи. Я думаю, это потому, что ему было непросто.

– Что вы имеете в виду?

– Он пил. Я думаю, ему что-то очень хотелось забыть. Но он был не злой. Не то что некоторые.

– Что с вами, Дора?

Она ничего не ответила, но достала из сумки носовой платок и поднесла его к глазам. Дэниел сел рядом с ней. Спустя минуту-другую она убрала платок от лица, встала, надела пальто и взяла шляпу и сумку.

– Я вообще-то не из слезливых, ректор. Но ведь грустно, когда человек умирает, правда? Сначала мистер Боунесс, потом мистер Твейт. Оба они такого не заслужили.

– Дора, как вы думаете, почему их убили?

Сперва она не ответила. Потом сказала:

– «Пустая болтовня опасна для жизни». Вы-то слишком молоды, не помните. В войну были такие плакаты, чтобы мы помалкивали – а то ведь кругом шпионы.

– Я видел эти плакаты.

– Да и каждый, кто был в услужении, знает, как опасно болтать.

– Это останется между нами, Дора. Но как вы думаете, кто или что стоит за этими смертями?

– Откуда же мне знать. Все равно мистера Боунесса и мистера Твейта уже не вернуть. Я вот о чем. А гадать не хочу.

Она ждала, когда он тронется с места, чтобы тоже уйти. Он встал и пропустил ее. Дора ушла, не сказав больше ни слова; ее вязаная шляпа показалась в проеме башенной двери. Собаки вопросительно глядели ей вслед.

25

На следующий день Дэниел вышел погулять с собаками вскоре после рассвета – не только потому, что утро выдалось чудесное, но и потому, что он хотел избежать разговоров с Тео. Поскольку это был день похорон Энтони, а позже предстояло хоронить и Неда, он, вопреки обыкновению, не пошел к пруду. Он не хотел смотреть на купальню, боясь, как бы напоминание о том, что случилось рядом с ней совсем недавно, не омрачило предстоящий день. Он двинулся в сторону главного дома, но не вошел в пышные барочные ворота, а повернул к северу и вышел на Тропу остролистов – ее тоже двести лет назад придумал Рептон, а насадил тогдашний пэр, любитель садоводства. Там Дэниел спустил собак с поводка, и они пустились бегом по дорожке, с обеих сторон обсаженной ветвистыми, давно не стриженными кустами остролиста и увитыми плющом деревьями. Тропа остролистов вела через сад в парк, а затем, постепенно становясь все менее ухоженной, ступеньками спускалась к ручью, впадавшему в пруд, и к старому живописному мостику через ручей. В этих местах Дэниел видел зимородков и цаплю, лениво поедавшую свою добычу, а как-то раз – ему хотелось в это верить – даже выдру, хотя скорее всего это была просто норка: все-таки люди с их безумными амбициями не так уж давно оставили в покое этот уголок природы. Он повел Космо и Хильду мимо барсучьих нор, испещривших склон с обеих сторон тропы, мимо ям в переплетениях обнаженных корней остролистов. Он боялся, как бы они не залезли в эти ямы и их не пришлось бы вытаскивать оттуда за хвост, а то и откапывать и срочно вести к ветеринару с покалеченными мордами.

Тропа остролистов неожиданно кончилась. Грубо отесанные ступени обрывались на краю поля, некогда голубого от цветущего льна, но сейчас желтого от рапса, который Николас Мельдрум велел сажать повсюду. Дэниелу желтый рапс казался слишком кричащим, он гораздо больше любил дымчатую голубизну льна и с особой грустью вспоминал о ней, когда рапс менял цвет с желтого на оранжевый и начинал вонять чем-то противным, немного похожим на капусту. Сейчас он еще только зацвел, и желто-зеленые поля вокруг Чемптона напомнили Дэниелу знамена футбольного клуба «Норвич Сити».

Он пошел вдоль ручья и, хотя в этот раз не увидел зимородка, услышал пару жаворонков, которые, кружась, взмывали в небо. Жаворонков было проще услышать, чем увидеть, а если все же удавалось заметить их вблизи, то становилось ясно, что на вид они совсем не интересные: маленькие, коричневые. Любимая всеми музыка Воана-Уильямса [313] была гораздо старше этих двух жаворонков, но Дэниелу их пение вовсе не казалось похожим на полное томления скрипичное соло, мелодию, забирающуюся все выше, яркую и насыщенную, словно плотный английский завтрак. Ему их пение напоминало звук работающих факсов, этих чирикающих сплетников. И вдруг, пока он шел вдоль ручья, его вновь