Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

высокий и худощавый, больше похожий на Алекса, чем на Бернарда, но с более приятным выражением лица. Он напоминал какого-то провинциального родственника, который явно чувствует себя не в своей тарелке, – но на самом деле это был старший сын и наследник имения, Хью де Флорес, вернувшийся домой с бескрайних пшеничных полей далекой Канады.

Дэниел всегда чувствовал себя неловко, когда ему приходилось ждать родственников покойного у калитки: он не мог так надолго приклеить к лицу сочувственную улыбку. Вместо этого он, как истинный англичанин, обычно притворялся, что не заметил их – залюбовался выращенной Бобом Эчерчем форзицией, или засмотрелся на гаргулью на башне, или заслушался горлицу, – до тех пор пока похоронная процессия не приближалась к нему вплотную, так чтобы он мог со всеми поздороваться.

– Бернард, Алекс, Гонория, здравствуйте! Хью, рад вас видеть, так хорошо, что вы смогли приехать.

– Бога ради, Дэн, – взмолился Бернард, – давайте уже с этим покончим.

С крыльца на них смотрела Маргарет Портеус, которая теперь временно исполняла обязанности церковного старосты вместо Энтони. Дэниел обернулся, подал ей знак, и она вошла в церковь.

Дэниел снова обернулся к де Флоресам.

– Можем начинать? – спросил он и повел их к дверям.

Когда они входили в церковь, миссис Бакхерст, школьная пианистка, заменявшая Джейн за органом, заиграла «Я знаю, жив мой Искупитель». Церковь была полна народу, и, стоило де Флоресам перешагнуть порог, все взгляды устремились в их сторону, отдельно остановившись на вернувшемся в родные края блудном сыне. Дэниел проводил семью к фамильной скамье и отошел. Тем временем из башни показались певчие в сутанах и стихарях, а впереди них шел Боб Эчерч – он отзвонил в колокол и теперь нес крест, возглавляя процессию. За Бобом следовали дисканты и сопрано, новые мальчики-хористы в пышных воротниках и с непомерно большими для них папками, леди в не слишком их красивших оксфордских шапочках, следом альты, среди которых были и дети Стэниландов, чьи голоса уже начинало ломать беспощадное отрочество. Когда они огибали гроб, который теперь стоял без покрова, Дэниел присоединился к процессии. Миновав алтарную арку, певчие направились на хоры: часть направо, часть налево. Затем настоятель и певчие поклонились перед алтарем, Боб закрепил крест на месте, Дэниел взошел на кафедру, и музыка смолкла. Все прошло отлично, подумал Дэниел, ощутив не вполне уместное в этой ситуации удовлетворение, и поприветствовал собравшихся.

Чемптонцы, согнанные с привычных мест чужаками, сидели кто где придется – все, кроме сестер Шерман: им все-таки удалось втиснуться на свою заднюю скамью в северной части церкви, не уступив четверым незнакомцам единственное место, где они могли сидеть вместе. Остальные прихожане расположились позади или по бокам: их привычные места заняли люди из прошлого Энтони: родственники, люди с Граб-стрит, из Оксфорда, из Сохо – аристократические лица перемежались с бледными лицами обитателей чердаков и краснощекими лицами любителей выпить.

Дэниел часто думал о том, что самый красноречивый некролог человеку – это люди, пришедшие на его похороны: по ним можно судить, что за человек был покойный и какую жизнь прожил. Он вспомнил, как однажды в Лондоне хоронил молодого человека, своего бывшего прихожанина, умершего от СПИДа. Он родился в семье йоркширцев, членов Армии Спасения, а родственники его жены были любителями БДСМ. Слева сидели мужчины в черных шерстяных фуражках, справа – мужчины в черных кожаных фуражках. Каждая сторона с большим удивлением смотрела на другую.

Один человек, впрочем, оказался не из прошлого Энтони, а из настоящего – детектив-сержант Нил Ванлу. Дэниел был рад его видеть. На нем был черный галстук – возможно, на резинке, такие часто носили полицейские.

Дэниел прочитал просительные молитвы, затем все встали и спели первый гимн, «Божественную любовь», на непривычный мотив – «Остров счастья» [315] Пёрселла. Это была одна из прелестнейших его арий, но мало кто ее знал, и в первой строке возникла заминка: одна из шестнадцатых [316] была на полтона выше, чем было удобно петь прихожанам, да и половине хористов. «Et in Arcadia ego», – снова подумал Дэниел.

Речь произносил редактор литературного журнала, в котором раньше работал Энтони, и произнес он ее мастерски: не покривив душой, но и не проявив неуважения к имени покойного. Гонория очень хорошо прочитала отрывок из «Цимбелина»: «Не страшись впредь солнца в зной…» [317] Дойдя до слов «Не страшись тиранов впредь: / Не настигнет гнев их там», она слегка вздрогнула. Бернард читал отрывок дня из четырнадцатой главы Евангелия от Иоанна (на словах «в доме Отца Моего обителей много» присутствующие заморгали). Дэниел же произнес короткую проповедь о присущем всем людям страхе быть покинутыми и о возвращении в Отчий дом (на этих словах Хью, сидящий на фамильной скамье, поднял на него глаза).

Они еще помолились, после чего встали и исполнили песнопение по двадцать третьему псалму на Краймондский мотив [318]. И слова, и мелодия прекрасно подходили не только для похорон, но и для свадеб и крестин – там тоже исполнялся этот гимн.

Господь – мой Пастырь. Я вовек

Не буду знать невзгод.

В лугах покоит Он меня,

Пасет у тихих вод.

После прощания, молитвы у гроба с препоручением покойного в руки Господни нанятые мистером Уильямсом носильщики – все полицейские на подработке – встали. К ним присоединились Алекс и – тут толпа зашепталась – Гонория. Все вместе они водрузили гроб на плечи и деревянной походкой двинулись мимо капеллы де Флоресов, в которой не полагалось хоронить кузенов, на кладбище, где Боб Эчерч и Нейтан Ливерседж уже вырыли могилу на семейном участке с юго-западной стороны. Бренные останки Энтони опустили в землю; Алекс и Гонория с трудом удерживали ленты, на которых спускали гроб. «Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями: как цветок, он выходит и опадает…» [319] Затем Дэниел взял горсть земли, которую мистер Уильямс предусмотрительно положил для него в небольшой горшок, бросил в могилу и повторил так еще два раза: «Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху». Комья земли мрачно забарабанили о крышку гроба. Для тех, кому слишком уж тяжело было бросать в могилу землю, мистер Уильямс приготовил красные розы – правда, этот красивый знак почтения к умершему портил громкий стук, с которым они ударялись о гроб.

Начался дождь – несильный, но де Флоресы все же послали за машиной, чтобы вернуться на ней домой (и заодно избежать назойливого внимания прессы). Дэниел вместе с Тео пошел в ризницу и стал заполнять метрическую книгу.

– Как ты думаешь, Тео, сколько человек