Зарубежный детектив 2026-10 - Кейт Аткинсон

Она включила его и благодаря долгой практике уже через минуту блуждания по Сети наткнулась на фотографию Петера де Бура. Его глаза спокойно смотрели в объектив. При таком разрешении они казались невероятно пронзительными, мерцая сине-зеленым и грустным светом двадцать пять раз в секунду.

«Глупый идиот!» — вскричала она и нежно поцеловала мерцающее изображение. «Ты просто прелесть!» — прошептала она, гладя потрескивающий экран. «Клянусь бабочкой, проклятым дукуном и всеми чертовыми старшими дочерьми, я до тебя доберусь, Петер де Бур, уж это я тебе обещаю».

Она снова едва не расплакалась, закрыла картинку и уставилась в пустоту. Как ей теперь его заполучить? Она даже не осмелилась сделать первый шаг, когда у нее была возможность, а теперь ее уволили. Она покачала головой. К чему обманывать себя? С чего бы ей осмелиться, если она понятия не имела, как вообще флиртовать? Когда у нее не было ни малейшего практического опыта?

Погрустив над этим печальным фактом несколько минут, она снова поддалась притяжению мерцающего экрана. Какое-то время она наугад искала все подряд и ничего конкретного, как уже делала много раз. «Задротка!» — выругала она себя, раздраженная этой бессознательной и бесцельной погоней за тем, что она называла «хвостом паутины». Это было похоже на то, как собака гоняется за собственным хвостом. Она цеплялась за пустяки и ненужную информацию. За мелкие открытия во вселенском масштабе, за великие открытия, которые уже давно утратили всякое значение, за человеческие дела, заботы и полное бездействие.

Большую часть этих сведений она отправляла в архив своей памяти — в бездонные глубины любознательного ума. Всему находились мера и число. Какао-бобы обретали вес, Шелли — лицо[997], а прямо сейчас она читала о том, что в 1912 году в президента Теодора Рузвельта выстрелили во время выступления, но он согласился на помощь врачей лишь после того, как закончил свою речь.

Впрочем, это она и так знала.

Но это пришлось как нельзя кстати. Она наметила себе цель и, подобно Рузвельту, не собиралась отступать на полпути.

«Задротка!» — снова обозвала она себя и выключила компьютер.

Это должен быть последний раз, когда она глушит свою жизнь мерцанием всякой ерунды; это решение она только что приняла.

Двадцать минут спустя Никки нашла свою сестру Беа с полуобнаженным и слишком уж выпирающим животом на углу Блудстрат и Ньюмаркт, где та громко ругалась с чернокожей проституткой, которая была гораздо старше большинства здешних девиц.

— Вали отсюда! — прошипела Беа, когда Никки направилась к ней.

— Уйду, когда скажешь, где Милле.

Беа отвернулась и перенесла вес на другое бедро. — Я не видела ее уже почти неделю. Ты видела ее, Виллемейн?

Чернокожая проститутка безразлично выпятила толстую нижнюю губу, измазанную красной помадой, и лениво побрела прочь, так ничего и не ответив.

Никки вспомнила, как пару месяцев назад стало очевидно, что Беа, вопреки всем добрым советам и предостережениям, залетела. Все тогда качали головами, даже хозяин комнат, которые снимала Беа, — он вежливо, но твердо попросил ее найти другое место для работы. Хотя в его публичном доме творилось немало извращений и Беа была готова на все, совокупление с беременными в местный репертуар, как ни странно, не входило.

Вот почему теперь Никки приходилось искать ее здесь, на задворках популярных улиц красных фонарей, где Беа промышляла последние два месяца вместе со своей темнокожей подругой. У той был характер как у скороварки и настолько шаткие финансы, что никто больше не рисковал сдавать ей кабины.

Никки понимала, что эта незаконная уличная проституция — лишь вопрос времени. Здесь, в Валлетйес, полицейских было предостаточно, и передвигались они по узким улочкам самыми разными способами. В удачный день можно было встретить патрульных на лошадях, мотоциклах, мопедах, пеших или на велосипедах, в их характерной форме, из-за которой многие ошибочно принимали их за парковщиков. Так что скрыться было трудно.

Никки нравились эти уличные полицейские. Как правило, они были людьми без предрассудков, пользовались популярностью и мирно сосуществовали с девицами, сутенерами и владельцами крошечных кабин, в которых за обычный день раздвигалось больше ног, чем за целую неделю в каком-нибудь тихом пригороде. В общем, жить в Валлетйес было легко, если только придерживаться устоявшихся традиций квартала. Но если пойти против правил, тут же возникали проблемы, а уличные проститутки, сколько Никки себя помнила, всегда были самой легкой добычей.

Полицейский, который вышел из переулка Барндестег и направился прямиком к ним, поначалу делал вид, что не замечает их. Он был в штатском и выглядел безобидно, но чернокожая проститутка тут же поспешила убраться подальше от узких улочек. Почти бегом, покачивая сумкой и колыша грудью, она бросилась к лабиринтам переулков у канала Кловенирсбургвал. Если намечалась облава, то явно без ее участия. Это движение привлекло внимание полицейского, и он припустил за ней. Зрелище было жалкое, и Беа от него посмотрела на сестру с еще большей усталостью.

— Милле всего шестнадцать, Беа. Ты хоть понимаешь это? Помоги мне вернуть ее домой, — взмолилась Никки.

Беа приподняла одну бровь.

Прежде Беа не раз вскидывала брови, а вслед за этим замахивалась для удара, и Никки частенько не успевала среагировать. На этот раз она ударила первой, съездив Беа по лицу с такой силой, что та отшатнулась назад.

— Черт бы тебя побрал, дрянь! — заорала Беа, одергивая блузку, которая перекосилась и наполовину обнажила ее поношенный бюстгальтер. — Ты вообще кто такая, а?! Сначала запираешь нас всех снаружи, а теперь заявляешься сюда, корчишь из себя гребаную праведницу и толкуешь о Милле! А как же мы? Где, по-твоему, я спала все эти дни? А отец? Где, черт возьми, спал он? — Она фыркнула и прижала руку к пылающей красной щеке.

Никки покачала головой. — Скажи, где она, и получишь двести гульденов. Будет чем заплатить за ночлег.

На долю секунды Беа занесла кулак, но, вспомнив о решимости Никки, опустила руку и сплюнула. — Надеюсь, Хенк до тебя доберусь, задавака гребаная! Видеть тебя не могу. Вали отсюда! Вали, кому говорю!

Никки рванулась вперед прежде, чем в нее полетел очередной плевок, и принялась трясти младшую сестру с такой яростью, что у той растрепались волосы, а тушь потекла, смешиваясь со слезами злости.

— Отпусти меня, Никки! — прошипела Беа, косясь на уличного копа в штатском, который как раз шел через площадь со своей черной как смоль, жующей жвачку добычей. Ему