Современный зарубежный детектив-14. Книги 1-22 - Себастьян Фитцек

Лора принесла баночку грима и, упорствуя в своих бесполезных уловках, нанесла несколько мазков на лицо Пэла. Он не спорил: какое счастье, что она касается его лица! И как изящно она одета, с легким макияжем, в светло-зеленой юбке, с перламутровыми жемчужинами в ушах. Такая красивая!

Когда Пэл повернулся, она заметила длинный шрам у него на груди, у самого сердца.

— Что это у тебя?

— Ничего.

Лора тронула шрам ладонью. Решительно она любила этого парня, но никогда не осмелится ему признаться. Они, конечно, много времени провели вместе в Шотландии, но, озабоченный мировыми проблемами, он всегда выглядел таким серьезным… Наверно, и не заметил, как она на него смотрит. Лора провела пальцем по шраму.

— Ты не мог получить такой рубец на занятиях.

— Это случилось раньше.

Лора не стала настаивать:

— Надевай рубашку, пора ужинать.

И вышла из комнаты, одарив своего француза улыбкой.

* * *

Пэл провел в Лондоне чудесную неделю. Лора водила его по городу. Он совсем не знал Лондона, хотя и провел здесь несколько недель, когда его вербовали. Лора показала ему все раны от Blitz[220], все испепеленные кварталы: бомбежки нанесли Лондону огромный ущерб, пострадал даже Букингемский дворец. Во время налетов люфтваффе англичанам приходилось укрываться в метро. Поэтому Лора и решила вступить в УСО. Чтобы отвлечься от войны и ее стигматов, они ходили в кино, в театр, в музеи. В королевском зоопарке бросали черствый хлеб большим жирафам, здоровались со старыми львами — жалкими царями в клетках. Однажды под вечер случайно столкнулись на улице с двумя австрийскими агентами, которых видели в Арисейг-хаусе, но не подали вида. Иногда Пэл спрашивал себя, что сталось с его парижскими друзьями. Они наверняка продолжали учиться, готовились стать учителями, врачами, инженерами, брокерами, адвокатами. Мог ли кто-то из них вообразить, что он сейчас делает?

Накануне отъезда Пэл отдыхал у себя в комнате, растянувшись на кровати. Постучавшись, вошла Франс Дойл с подносом, на котором стоял чайник и две чашки. Пэл вежливо встал.

— Значит, завтра уезжаете, да? — вздохнула Франс.

Голос и интонации у нее были в точности как у Лоры. Она села на кровать рядом с Пэлом. Держа поднос на коленях, молча разлила чай и протянула ему чашку.

— А если честно, что происходит?

— Простите?

— Вы прекрасно знаете, о чем я.

Она пристально посмотрела на юношу.

— Ваша база не в Саутгемптоне.

— Нет там, мадам.

— И что это за база?

Вопрос застал Пэла врасплох, он ответил не сразу — не ожидал, что его станут расспрашивать без Лоры; будь она здесь, она бы нашла что сказать. Он попытался придумать какое-нибудь название, но его растерянность была слишком явной. Теперь уже поздно.

— Неважно, мадам. Военные не любят, когда разглашают сведения об этой базе.

— Я знаю, что вы не в Саутгемптоне.

В комнате повисло долгое молчание, но не неловкое — доверительное.

— Что конкретно вы знаете?

— Ничего. Но я видела ваши ссадины. Я чувствую, что Лора изменилась. Не к худшему, наоборот… Знаю, что она не возит ящики с капустой для Службы йоменов. Если два месяца возить овощи, так не изменишься.

Снова молчание.

— Мне так страшно, Пэл. За нее, за вас. Мне надо знать.

— Вряд ли вас это успокоит.

— Догадываюсь. Но я по крайней мере буду знать, почему волнуюсь.

Пэл посмотрел на нее — и увидел в ней своего отца. Будь она его отцом, а он Лорой, ему бы хотелось, чтобы она сказала. Невыносимо, что отец ничего о нем не знает. Будто его больше не существует.

— Поклянитесь, что никому не скажете.

— Клянусь.

— Клянитесь лучше. Поклянитесь своей душой.

— Клянусь, сынок.

Она назвала его “сынок”. Ему вдруг стало не так одиноко. Он встал, проверил, плотно ли закрыта дверь, сел рядом с Франс и прошептал:

— Нас завербовали в спецслужбы.

Мать прикрыла рот рукой.

— Но вы такие юные!

— Это война, мадам. Вы не сможете ничего сделать. И не сможете помешать Лоре. Не говорите ей ничего, не подавайте вида. Если верите в Бога, молитесь. Если не верите, все равно молитесь. И успокойтесь, с нами ничего не случится.

— Позаботьтесь о ней.

— Позабочусь.

— Поклянитесь тоже.

— Клянусь!

— Она такая хрупкая…

— Не настолько, как вы думаете.

Он ободряюще улыбнулся ей. И они долго сидели молча.

Назавтра после обеда Пэл и Лора покинули дом в Челси. Мать ничем не выдала себя. Перед отъездом, подойдя к Пэлу попрощаться, она незаметно сунула ему в карман пальто несколько фунтов стерлингов и шепнула:

— Купите ей шоколада, она так любит шоколад.

Он кивнул, слегка улыбнулся на прощание. И они уехали.

11

Отец внимательно следил за ходом войны. Ему было так страшно. Всякий раз, как заходила речь об убитых, он думал о сыне. Вздрагивал, слушая по радио сводки новостей. Потом стал изучать карту Европы, спрашивая себя, где сейчас его сын и с кем. Во имя чего он сражается? Почему дети должны воевать? Он часто сожалел, что сам не пошел вместо него. Им надо было поменяться местами: пусть бы Поль-Эмиль остался в Париже, в безопасности, а он бы отправился на фронт. Он не знал, куда и как, но сделал бы это, если бы смог удержать своего мальчика.

На все вопросы он просто говорил, ничего не уточняя: “Поль-Эмиль отлучился”. Друзьям сына, звонившим в дверь; консьержке, удивлявшейся, что Поля-Эмиля совсем не видно, он повторял одно и то же: “Его нет, он отлучился”. И захлопывал дверь или шел своей дорогой, чтобы раз и навсегда прекратить эти разговоры.

Он часто сожалел, что не закрыл парня в комнате. Запереть бы его, пока война не кончится. На ключ, чтобы никуда не вышел. Но раз уж он позволил ему уйти, то теперь не станет запирать дверь квартиры, чтобы тот обязательно мог вернуться. Каждое утро, уходя на работу, он тщательно проверял, не закрыл ли ее на ключ. Иногда возвращался, чтобы еще раз проверить. “Лишняя предосторожность никогда не помешает”, — думал он.

* * *

Отец был мелким служащим — составлял документы, штемпелевал бумаги. Он надеялся, что сын станет большим человеком, ведь сам он совсем неинтересный. Когда начальник возвращал отцу документы на исправление с нелестными замечаниями на полях, тот бранился: “Ничтожество! Ничтожество!”, толком не зная к кому обращается — к начальнику или к самому себе. Да, его сын станет важной персоной — главой канцелярии или министром. Чем дальше, тем больше отец им гордился.

В обеденный перерыв он бежал в метро, возвращался домой и