Девушка А - Эбигейл Дин

Минут пятнадцать я пировала в темноте.

Оголодавший рождественский дух, объедающийся за семейным столом. Еда была у меня на подбородке и под ногтями. Тупой беспомощный ужас сковал мои конечности, придавил к столу. К тому моменту, когда родители появились на пороге, я уже раздумывала, каким же блюдом продолжить свой абсурдный пир: пухлой розовой индейкой или коньячным маслом, стоявшим в дверце холодильника.

Когда на кухне вспыхнул свет, я увидела, как все это выглядело. От торта осталась кучка фруктов. Имбирные человечки расчленены. Сыр – размазан по столу. Холодильник гудит – я не закрыла дверцу.

Я сглотнула.

– Простите меня. Я не хотела.

– Господи, – проговорила Мама. – Все должно было пройти идеально.

В ее лице промелькнуло нечто такое, чего я не видела уже целую вечность. Оно проявилось складками – возле рта и между бровями. Папа тоже это заметил – и схватил ее за руку так, что она взвизгнула.

– Не могла бы ты… – сказал он, и Мама повернулась к нему. Папа что-то сказал ей – очень тихо, и я ничего не расслышала. Руку ее он так и не выпустил. Когда она снова повернулась ко мне, жуткая гримаса исчезла, осталось только недоверчивое изумление. Она как будто собиралась засмеяться.

– А мы-то думали, что ты будешь искать подарки, – произнесла Мама и, вместо того чтобы рассмеяться, уткнулась Папе в грудь и заплакала.

* * *

Дни тянулись, а недели летели.

Когда я разговаривала с Итаном в последний раз, он был немногословен и совсем не интересовался тем, что со мной происходит.

– Ты не поверишь, на какие вопросы мне приходится отвечать эти две недели.

Я сидела у себя в спальне, в руках – книга, и я открыла ее.

– Ну и какие же?

– Как именно мы хотели бы, чтобы нас объявили. Шампанское нам подавать до или после конфетти.

Я нашла то место в книге, на котором остановилась. На стекле появились крапинки дождя, и Мама внизу собирала развешенное белье. Затишье пасмурного воскресенья.

– Как раскладывать, – продолжал он, – эти чертовы столовые приборы. – Он сделал паузу. – Ты ведь приедешь?

– Надеюсь, – ответила я.

Все уже было готово. Мне ясно представлялось это путешествие: поездом до Лондона и самолетом до Афин, затем еще один самолет, поменьше, и вот машина привозит меня к розовой вилле в пятидесяти метрах от моря. И спустя какое-то время – Итан в конце прохода между рядами, он рад меня видеть.

– Для меня очень важно, чтобы ты приехала.

– Я же сказала – я надеюсь.

День перед отъездом я провела у себя в спальне, потроша содержимое своего детства и заполняя ошметками мусорку. Письма и подарки после нашего избавления присылали еще долго. Они продолжали приходить и когда меня уже выписали из больницы. Медсестры пересылали их к нам домой, снабжая порой ироничными сопроводительными записками. Метровый плюшевый мишка: «Мы не уверены, что он подходит тебе по возрасту»; мрачная реплика с фотографии на пляже в Блэкпуле, раскрашенная вручную: «Мы подумали, что это может тебя рассмешить»; бутылка шампанского: «И о чем только люди думали».

В тот первый год иметь собственные вещи оказалось ново для меня. Мою кровать осаждали плюшевые игрушки для детей лет пяти-шести. В углу комнаты я соорудила нечто вроде алтаря для подарков, который я могла инспектировать каждый день: подержать в руках и порассматривать – футболку, мячик, книгу, – и положить обратно, на то же самое место. Открытки я расставляла на подоконнике между стеклом и краем на строго определенном расстоянии. «Дорогая девочка А…»

Даже когда я осознала, насколько это все абсурдно – ведь ребята из моей школы сами выбирали себе вещи, а не полагались на проявления нездорового обожания со стороны незнакомцев, – просто взять и выбросить все это у меня не поднималась рука. Сейчас, разбирая то, что осталось, я вся сжималась от неловкости. Эти подарки походили на сюрпризы из хлопушек – такие же нежеланные и странноватые. Книги с картинками, настольные игры, в которых не доставало деталей, письма, авторы которых выражали множество мыслей и молились за меня, не имея понятия о том, какова была потеря. Имелось среди них одно письмо, которого я ждала; получив его тогда, я забралась в кровать и уселась поудобнее, скрестив ноги. Мне хотелось прочесть его, смакуя каждое слово.

«Дорогая Лекс, – писалось в том письме, – мне потребовалось время, чтобы выразить словами все то, что я хотела бы тебе сказать. Возможно, ты меня не помнишь. Я учила тебя в начальной школе на Джаспер-стрит в тот год, когда тебе было девять – десять лет. Обстановка внутри вашей семьи очень сильно беспокоила меня тогда. Полагаю, я надеялась, будто учебы и книг окажется достаточно, чтобы не дать тебе пойти ко дну, – мнение молодой наивной учительницы, которая не осознавала: эта проблема ей не по зубам. О том, что, несмотря на свои опасения, я так ничего и не предприняла, я сожалела много лет – и до того, как узнала о случившемся с вами, и после. Мне глубоко жаль, что я так мало пыталась помочь тебе. Я буду вспоминать об этом всю оставшуюся жизнь. Я желаю тебе всего самого наилучшего, Лекс, и, хоть книги и не в силах защитить от всего, я надеюсь, ты все так же их читаешь».

Это была мисс Глэйд – вскинула руку в противоположном конце оживленного коридора. Я снова перечитала письмо и положила его в черный мешок.

Последний ужин. Днем Папа куда-то исчез, а потом вернулся, высоко держа две одинаковые бутылки красного вина.

– Твое любимое, если не ошибаюсь, – сообщил он.

Я не узнала этикетку, но кивнула и достала из ящика штопор.

– За Лекс, которая всегда возвращается.

Мы втроем выпили и сели за стол. За все то время, что я провела здесь, мы впервые чувствовали себя неловко, и, чтобы скрыть это, я не переставала пить.

– Надо было приготовить больше овощей, да? – спросила Мама.

– Все отлично, – ответила я.

– Как продвигается уборка?

– Еще несколько мешков. Я оставлю их в спальне. Там стало намного больше места. Можете как-то использовать его.

– Уж как приходили эти посылки, – сказала Мама. – В самом начале я думала, это никогда не прекратится.

Она посмотрела на Папу.

– Доктор Кэй хотела, чтобы мы их выбрасывали, помнишь?

– Помню, – ответил он.

– Но я не видела в них вреда. За исключением разве что пчел.

Та история стала первой в нашем семейном фольклоре. Большую прямоугольную коробку принесли во время завтрака. Почтальон держал ее перед собой как подношение; он поставил ее на