Зарубежный детектив-2026-13. Книги 1-10 - Мишель Бюсси

у Бене, маленький Феликс, который даже не вспомнит, что тебя не было рядом в течение его первых трёх лет. Я люблю тебя, Карим! Поклянись мне, что ты больше никогда не отпустишь мою руку, что ты больше никогда не дашь мне упасть.

Рассказ Джо

То, чего ты никогда не узнаешь, Фолетт

Я люблю тебя, папа.

Я глупо перечитываю твои три слова, Фолетт.

Видам пытается воспользоваться моментом, чтобы подойти ближе, но я тут же снова направляю на него пистолет. Он рефлекторно поднимает руки, чтобы ясно дать понять, что не собирается ничего предпринимать, что просто хочет договориться.

— Успокойся, Джо. Времени хватит, поговорим. Ты вдоволь насладился своей маленькой инсценировкой, послал сообщение дочери — это замечательно, но на что ты теперь надеешься? Твоя дочь обязательно узнает, что это ты убил Майю! Я всегда был в этом уверен. Копы тоже, конечно, твоя игра в амнезию никого не обманула. Пьяные типы вроде тебя, которые убивают своих жен, — таких во Франции почти каждый день по одному.

Экран моего телефона плавно становится тусклее.

Я люблю тебя, папа.

Я бы хотел подолже полюбоваться этими тремя словами, но Видам подходит, как только я отвожу взгляд. Ладно, он хочет поговорить?

— Я откроюсь тебе, Видам: ты прав во всём! Офелия всегда знала, если прислушаться к своей совести, что я убил её мать. Она так часто видела, как я вымещал свой гнев на Майе, что в своём детском мозгу понимала: рано или поздно это должно было случиться. И именно поэтому она перенесла свою ненависть на тебя! Чтобы отрицать очевидности. Потому что ей было невозможно простить меня, а я, тем не менее, был единственным спасательным кругом, за который она могла ухватиться. Поэтому она придумала себе другую версию, создала другого виновного: тебя! Она рассказала себе другую историю и в конце концов поверила в неё. Разве не так поступил бы любой отец? Защитить свою дочь, не разрушить её мечты, доказать ей, что феи, эльфы и тот монстр, которого она боялась все эти годы, существуют. Ты понимаешь, Видам? Чтобы моя дочь смогла «восстановить себя, - как говорят психологи, ей нужно, чтобы её месть обрела смысл, чтобы ты был настоящим ублюдком, а я — героем.

Я люблю тебя, папа.

Видам снова подошёл ближе.

— Это восхитительно, правда, Джо. Только убийца — это ты, а не я…

Я заставляю себя смотреть Видаму прямо в глаза, не позволяя взгляду блуждать по круглым бетонным стенам, забывая о летящих над нами голубях.

— О нет, Ричард! Если бы ты не украл у нас всё, ничего этого бы не случилось. Единственные опасные алкоголики — это те, у кого нет средств купить выпивку. Без тебя мы были бы нормальной семьёй, Мая была бы всё ещё с нами, а Фолетт не провела бы своё детство в приюте.

Видам лишь улыбается. Если бы у него не были подняты обе руки, я думаю, он бы мне поаплодировал.

— Браво, Джо. Твоя решимость облегчить свою совесть достойна восхищения, действительно. Но, честно говоря, я не уверен, что Офелия или полицейские проявят такую же недобросовестность, как ты.

Видам снова улыбается, он так уверен в себе. Он смотрит на ствол «Глока» и понимает, что я никогда не выстрелю в него хладнокровно.

— Это моя вина, Ричард, я, наверное, не достаточно ясно выразился, я объясню по-другому. Ты украл у меня жизнь, семью и несколько миллионов франков, так что в обмен я прошу тебя взять на себя ответственность за моё преступление. Это честная сделка, разве нет?

— Это идиотская сделка! Признайся, старина! Мы оба сволочи, каждый по-своему.

— Я знаю… но Фолетт нужен я, а не ты.

На этот раз Видам сделал шаг вперёд, он стоит менее чем в метре от меня. Пистолет направлен на расстоянии тридцати сантиметров от его груди.

— Ты блефуешь, Джо! Ты не выстрелишь в меня. Ты не настолько пьян, чтобы это сделать. Ты только что признался мне, что хочешь избавить свою дочь от травмы, связанной с отцом-убийцей.

Я не отвечаю. Я лишь поднимаю глаза к верхушке силоса и смотрю на соломенные стебли, развеваемые каждым порывом ветра.

— Ты знаешь, Ричард, что зерновые силосы входят в число самых опасных промышленных объектов в мире?

Видам не понимает, я наблюдаю за его обеспокоенным лицом — он гадает, почему я так резко сменил тему.

— Они даже опаснее, чем химический завод или нефтеперерабатывающий завод. Из-за газа, который выделяется при брожении зерна, и взвешенной в воздухе пыли.

Я опускаю взгляд на свой телефон и начинаю неуклюже набирать номер на клавишах своего «Нокиа. - Видам не упустит такой возможности, но я предвидел его последнее колебание. Он пристально смотрит на опущенный ствол моего пистолета и пытается понять, не ловушка ли это.

Я уточняю, на случай, если он не понял.

— Газ и солома — настоящий взрывоопасный коктейль. Смертельных несчастных случаев уже не сосчитать. Малейшая искра…

Видам бросается вперед! Он хватает меня за запястье. От удара мой телефон вылетел из рук. Он выкручивает мне руку, ему удаётся отвести пистолет от своей груди, но не вырвать рукоятку из моей ладони. Мой указательный палец по-прежнему прижат к спусковому крючку.

Малейшая искра…

Я опускаю взгляд на телефон, упавший у моих ног.

Я люблю тебя, Фолетт.

Сообщение отправлено.

Видам наконец понимает, отступает, смотрит на меня выпученными глазами.

Малейшая искра…

— Нет, Джо…

Мой палец нажимает на курок. Я уже знаю, что взрыв будет великолепным, самым красивым фейерверком, что его будут видеть издалека, очень издалека, что ты не сможешь его пропустить, Фолетт, сидя в первых рядах, на Мон-Фортене.

65

Четыре дня спустя

Папа

Я держу урну обеими руками и иду по аллеям Монументального кладбища. Вид на Руан отсюда почти так же прекрасен, как с горы Фортин: благодаря странному оптическому эффекту кресты, возвышающиеся над надгробиями, кажутся наложенными на сотни шпилей церквей в центре города… Знаменитые жители Руана из глубины своих могил тоже следят за своим городом. Агломерация простирается до бесконечности, ограниченная лишь изгибом лесистых утесов Сены на краю картины, а в самом центре — почерневшие обломки силоса: разорванная бетонная башня, разъеденная промышленным апокалипсисом.

Нас было всего четверо в крематории: Нина, Карим, Бене и я. Церемония длилась не больше пятнадцати минут. Наверное, твое тело уже было хорошо сожжено, папа, никто не