Смерть в летнюю ночь - Кристина Додд

Я же в ответ напомнила ей, что девочка я уже взрослая и не по годам благоразумная, что прекрасно понимаю, чего от меня ожидают… но, поймав ее сердитый взгляд, сразу закрыла рот.

– Яблочко от яблоньки‐то недалеко падает, – сухо заметила нянюшка, – ты сегодня показала, какая есть на самом деле: безрассудная и несерьезная девчонка, которая ни с того ни с сего начала строить глазки чужому красавчику.

Что я могла ей ответить? Я и сама прежде ни за что бы не поверила, что такое возможно, но каждое слово моей нянюшки было истинной правдой.

– Я всего лишь перекинулась с ним парой слов, больше ничего, – промямлила я в ответ.

– Но ведь с вами не было ни твоих родителей, ни его собственных! И если мне правильно передали, вы держались за руки!

– Вообще‐то это он взял меня за руку…

– А ну, закрой свой глупый рот!

Я так и сделала.

К тому времени, как меня снова тщательно упаковали и выставили в коридор, вернулись князь с герцогом: один суровый, другой угрюмый, – друг с другом они не разговаривали.

Мы молча прошествовали к бальному залу: князь Эскал посередине, я слева, мой жених справа. Рука моя лежала на руке князя.

Нас окружала полная тишина, столь тяжелая, что сквозь нее трудно было передвигаться.

Когда мы, наконец, вошли в зал, князь Эскал заглянул мне в глаза.

– Улыбайтесь, – велел он.

Я гордо вскинула подбородок и улыбнулась, как королева своим подданным – как учила меня матушка.

Казалось, в этом великолепном зале дома Монтекки собралась сегодня вся знать Вероны.

Глаза благородных дам с расширенными зрачками светились особым блеском – явно благодаря паре капель белладонны, – их высокие круглые лбы, созданные посредством выщипывания волос, обрамляли белокурые локоны – результат отбеливания их собственных волос цвета воронова крыла. Некоторые мужчины также щеголяли широкими благородными лбами, но в их случае это случалось чаще благодаря естественному процессу облысения, нежели искусству цирюльника. Музыканты наигрывали мелодии, словно созданные, чтобы петь, танцевать и наслаждаться жизнью, трубадуры воспевали любовь, как счастливую, так и несчастную. За плотными голубыми шторами, расшитыми гербами Монтекки, скрывались ниши, где парочки могли укрыться от посторонних глаз и насладиться любовными играми. В общем, бал проходил так, как обычно…

Вот только куда пропал Лисандр?

Мое торжественное шествие под руку с князем Эскалом означало, что я по-прежнему остаюсь уважаемой женщиной и имею право вращаться среди сливок высшего общества. Но после недавней сцены в коридоре я чувствовала только ужас, так как была уверена, что герцог Стефано никогда не простит мне, что я стала причиной его унижения.

Мне хотелось заверить герцога, что по сравнению с моим его унижение – ничто, но это его нисколько не волновало. А каково было мне? Я влюбилась в смазливого парня, который исчез со сцены при первой угрозе скандала. Ну и где Лисандр, я спрашиваю?! Он должен быть здесь, рядом и с жадной тоской смотреть на меня, а вместо этого наверняка сейчас пьет как лошадь и ухлестывает за другими дурами.

Тем временем князь исполнил свое обещание: он поднял кубок и предложил гостям выпить за наше грядущее бракосочетание. Его явное покровительство не позволило герцогу Стефано устроить публичный скандал. Но как только стихли вежливые аплодисменты и неискренние поздравления, князь Эскал удалился, оставив меня один на один с разъяренным женихом.

Один на один, но, понятное дело, не с глазу на глаз. Слуги дома Монтекки были обучены выполнять свои обязанности как можно незаметнее, но от меня не укрылось, что они то и дело бросают в мою сторону тревожные взгляды и перешептываются – ради меня они готовы на все, храни их Господь. Гости тем временем продолжали расхаживать по залу, с нетерпением ловя любые намеки на предстоящий скандал.

Я тешила себя надеждой, что гостям интереснее разделать, как сардину на блюде, не меня, а моего суженого, герцога Стефано. Нельзя сказать, что в Вероне его любили – к родственникам он относился с холодным безразличием: своих престарелых родителей, например, отправил доживать век в холодный дом в предгорьях Альп, а его младший брат Орландо, опасаясь за свою жизнь, вообще жил в изгнании. Даже слуги Стефано ненавидели и презирали своего хозяина. Это не говоря о трех его умерших женах… Они оставили после себя три своры родственников, всей душой желавших герцогу смерти. И будь я человеком азартным, то не задумываясь заключила бы пари, что и лошади герцога, и даже его собаки терпеть его не могут. При таком раскладе чуть не каждый наш гость или слуга с удовольствием наблюдал за унижением этого злодея.

Между тем герцог Стефано схватил меня за руку и сжал ее так, что наверняка останется синяк.

Я ойкнула и стала вырываться, но тут на плечо герцога легла чья‐то рука, сжав его не менее крепко, чем он мою руку, и он сердито оглянулся.

Вот оно, спасение! Причем пришедшее с самой непредвиденной стороны.

Перед нами стояли Фабиан и Гертруда Брамбилья, люди, по сравнению с которыми сам Стефано казался невинной овечкой.

Родители Титании.

Глава 6

Герцог попытался сбросить с плеча руку Фабиана.

Но тот сжал пальцы еще крепче. Хотя соперничать с герцогом Стефано этот человек никоим образом не мог. Раскосые глаза угольного цвета, давно не мытые волосы, которые, несмотря на возраст, оставались черными, как безлунное небо в полночь. Ослепительно белое благодаря свинцовой пудре лицо, губы накрашены в неестественно яркий красный цвет. Маленький рост и кургузая фигура… Зато разодет в лучший бархат и шелка и весь увешан драгоценностями. Все вместе это представляло весьма странное зрелище. По слухам, Фабиан в молодости обретался в портовых доках Венеции, этим объяснялась необычайная сила его пальцев и рук.

Видно было, что в груди герцога Стефано кипит внутренняя борьба: стоит ли принять вызов этого коротышки, рискуя при этом проиграть? Нет, только дурак пойдет на подобную авантюру.

– Фабиан, как ты здесь оказался? Что тебе от меня надо?

– Пригласили, вот я и пришел… А заодно хочу получить от тебя то, что мне причитается.

– Это уже не твое!

Интересно. Герцог Стефано проговорился: он знает, о чем идет речь. Слова его прозвучали одновременно вызывающе, но и с некоторой ноткой вины.

– Я обещал тебе ларец золота за каждый год, который моя дочь проведет в твоем доме, а ты убил ее, едва пошел второй год. Верни мои деньги!

Купцы Вероны утверждали, что Фабиан способен пальцами согнуть монету, и, похоже, сейчас собравшиеся получат тому наглядное подтверждение.

– Сколько можно повторять? Я