Искатель, 2006 №12 - Владимир Жуков

— Какая смелая! И сильная. Я бы никогда не решилась.

«У разных людей — разные мнения о смерти, да еще какие разные! Если жизнь — наказание, то смерть — избавление. Кто это сказал?» — промелькнуло в мыслях.

— У меня все. Пока. Распишитесь вот здесь.

— До свидания. Какой ужас! — И Зябликова, сгорбившись, вышла из комнаты.

* * *

«Пусть он убьет меня, но ноги моей больше не будет в этом доме. Не могла такая молодая и красивая женщина покончить с собой. Он убил ее. Этот милиционер скрыл от меня правду. А вдруг этого мужчину поймают? И мне придется опознавать? Да я от страха умру! Зачем я только сказала, что видела его? Растяпа! Но я даже не подозревала, зачем ему все это надо! Мало ли для чего вызывают в милицию». Ноги еле держали, а она шла и шла, боясь остановиться и упасть. Зачем она идет домой, где и стены ненавистны из-за этого гада? Если бы не дети…

Надежда вышла замуж за своего фабричного парня. Несколько лет жили душа в душу, растили двоих детей — Ваську и Зинку. Пока не появились друзья, пьянчуги отпетые. А Гриша оказался слабохарактерным и безотказным. И покатилось их семейное счастье под гору, да с такой жуткой скоростью, что и остановить, задержать невозможно было. Стал Гриша прогуливать, получать меньше; то, что получал, оставлял в пивнушках, которых в избытке было по всему их фабричному поселку. Мантулила она за двоих, света белого не видела, а ему — хоть бы хны. Утром винится, а вечером опять в стельку пьяный приползает. Дошли ее мольбы ночные, видать, до Бога, но не так он помог ей, как просила. Обмывали на работе чью-то премию, пошел Гриша домой да забрел по ошибке в цех, где клей варили, споткнулся, упал в чан с готовым клеем — и умер.

Чем Надежда мужиков привлекала, она и сама не знала, но липли они к ней сильно. Пить она не приучилась, не могла забыть, что водка счастье ее сгубила, а вот с мужиками свыклась. Но надо честно сказать, относились они к ней с уважением и помогали, чем могли. И бабы ихние ее не корили, не стыдили, рассуждая здраво, пусть уж лучше со своей фабричной гульнут, чем с городской простигосподи, которая все карманы вывернет. Да вот откуда ни возьмись, появился в поселке мужик чужой, залетный, при костюме, при галстуке, при запонках. А манеры! А походка! И непьющий! И некурящий! И матом — ни-ни! Прямо ангел с небес спустился да и только. Погулял маленько с девчатами чинно и пристойно да и к ней, к Надежде, пожаловал.

Она подумала, счастье привалило. Оказалось: горе. Сутенером был по своей щедрой натуре на чужой труд Тихон свет Антипович. Даже в ЗАГСе не постеснялся расписаться с Надеждой, когда разведал, каким успехом она у особей мужского пола пользуется. Не поленился поменять комнатенку в фабричном поселке на коммуналку в городе и как законный супруг в ордер вписался. Зинку по-хозяйски в детдом определил, Ваську приспособил бутылки собирать, ну а для жены родной клиентов поденежнее подыскивал. Пил, конечно, любил покуражиться, но чтоб хоть пальцем тронуть — ни-ни! Повторял часто: «Твое лицо — это вывеска. А вывеску какой хозяин портить будет?»

Давно Надежда поняла, что жизнь под откос пошла. Но выхода не видела. Лишь ненависть в груди клокотала к мучителю. Сколько раз в уме замышляла убить Тихона, Тихонького, как он ласково называл себя! Но смелости не хватало. О том, чтобы самой умереть, и думать не думала. А дети? Зинка с Васькой? Разве могла она их на этого ирода оставить? Чтобы он из Зинки шалаву сделал? Да никогда в жизни! В сладостных мечтах об избавлении от мужа-пиявки и проводила Надежда мучительно-долгие бессонные ночи. Благо по утрам ей не нужно было спешить на службу. Ее рабочее время начиналось вечером.

РОЗА

Роза была настоящей китаянкой — представительницей загадочного, таинственного и неодолимо влекущего Востока, загадку которого хотелось разгадать, тайну открыть, а влечению поддаться с головокружительным восторгом.

Горшков, проставляя в официальном бланке протокола анкетные данные, исподтишка изучал неподвижное лицо женщины, не имеющей возраста. По году рождения ей минуло двадцать семь. Но по лицу можно было дать и семнадцать, и тридцать семь. Малейшее колебание — вот она чуть-чуть сдвинула к переносице тонкие, в ниточку, брови, прорезалась морщинка — и лицо мгновенно постарело.

— Роза Петровна, пожалуйста, назовите дату вашего последнего посещения Дома свиданий.

Ее раскосые глаза сузились, ноздри короткого плоского носа затрепетали, и гневная гримаска исказила бутон пухлого чувственного рта.

— Это мое личное дело, — твердо заявила она.

— Увы, — Горшков сочувственно вздохнул, — вы были бы совершенно правы, если бы… Одним словом, вы являетесь свидетельницей по делу Маргариты Сергеевны Павловой, по прозвищу Маргаритка, и по существующему законодательству обязаны отвечать. Итак?

— Свидетельницей или предполагаемой свидетельницей? — уточнила она.

— Такого термина в следственной работе нет. Давайте не отвлекаться.

— В воскресенье вечером.

— Уточните время прихода и ухода.

— Пришла к восьми тридцати, ушла в полдвенадцатого.

— Прошу вас хорошо подумать и вспомнить, не встретили ли вы кого-нибудь из знакомых по пути в свой номер и обратно?

— Вы имеете в виду знакомых вообще или определенный круг лиц?

«Ну и штучка. Палец в рот не клади, отхватит всю кисть. Похоже, вознамерилась захватить инициативу в свои изящные ручки», — после лица Горшков обратил внимание на маленькие, почти детские руки женщины.

— Вы поразительно точно сформулировали мой вопрос. Именно круг определенных лиц.

— Предпочитаю не встречать таких лиц там, где это не положено или мне не хочется. При желании всегда можно избежать ненужных, а иногда и чреватых последствиями столкновений…

«Однако ловко она увернулась от краткого и точного ответа: да или нет. Что бы значила эта ее теория об уклонении от ненужных встреч? А может, она подразумевает умолчание?» — подумал Горшков и перебил:

— Простите, а не могли бы вы ответить на вопрос, не относящийся к нашему разговору?

— Смотря какой, — в ее взгляде мелькнула растерянность.

— У вас высшее образование?

— Нет, а что?

— Спасибо, ничего. Значит, вы никого не встретили?

— Никого из тех, кого вы подразумеваете.

— Тогда, может, вы слышали какой-то шум, громкие голоса? Что-нибудь необычное?

— Ну, знаете! У нас тишина, как в музее. Хозяйка знает свое дело. Я ничего не слышала, я была занята с гостем.

— Похоже, вы не хотите быть со мной откровенной, Роза Петровна, — упрекнул Горшков.

— Разве я не отвечаю