Зарубежный детектив-2026-8 - Кит Даффилд

поездов. «Ты супер, детка», – написал он под фотографией какой-то абсолютной богини, даже не девушки, а сказочной секс-куклы с яркими глазами, сверкающими на фоне загорелой кожи, и руками, сведенными так, чтобы грудь выглядела еще соблазнительней.

Мисс Сантьяго.

Она одна из моделей, по которым Джеймс чахнет онлайн. Одна из тех полуголых девиц, которых он пожирает глазами, когда мы вместе лежим в постели и я разбираю рабочую почту на ноутбуке, или оплачиваю счета, или планирую отпуск. Когда он думает, что я не вижу его экран.

Закрываю рот липкой от пота рукой. Джеймс может вернуться в любую секунду. Меня, кажется, тошнит.

Флетчер

У лифта я прикладываю к сенсору палец, попутно окидывая взглядом коридор. В нескольких метрах от меня купается в бассейне теплого света абстрактная скульптура, высеченная из розового мрамора: округлые мускулистые очертания напоминают обнаженное мужское тело в позе эмбриона или, быть может, каменный кулак. Работа превосходна, ее приняла бы любая крупная галерея от Нью-Йорка до Парижа, но вместо этого она торчит здесь, в девственной глуши, за много миль от цивилизации.

Опускаю руку в карман, и браслет часов от «Hublot» легонько чиркает по ткани. За свою жизнь я успел заработать и потратить не один миллион долларов. Уж я-то знаю цену вещам. Рискну предположить, что шубы из чернобурки, висящие в холле, стоят одиннадцать тысяч каждая. Холст в лобби – большая картина Деккера из серии «Летящие» – заработала бы на аукционе как минимум тысяч восемь. Плита на стойке администратора, вероятно, сделана из цельного куска норвежского голубого гранита, а за такую придется отдать двадцать пять тысяч, если не больше.

Хенрик Хайлендер не шутит. Он знает, как потратить деньги. Похожего эффекта можно было добиться, используя более дешевые материалы, и та бойкая кудрявая девчушка, которую я встретил снаружи, ни за что бы не заметила разницы. Однако в этой гостинице каждый уголок обставлен с шиком.

«Я познал роскошь, – как бы заявляет хозяин миру, – и „Кувастин“ – ее воплощение».

А это, если опасения начальника моей службы безопасности небеспочвенны, означает одно из двух: либо Хайлендер что-то доказывает, либо что-то скрывает.

– Добрый день, мистер Рен, – говорит лифт, открывая передо мной окованные медью двери. – Вы направляетесь в свой номер?

– Да.

– Я доставлю вас туда.

Шагаю внутрь, и меня обступают мои отражения в зеркальных стенах кабины. Глаза слипаются после долгой дороги, но в общем и целом я неплохо выгляжу в своем элегантном синем шерстяном костюме в мелкую клетку. На лацкане прилипла ресница. Аккуратно подцепив ее, замираю на секунду – в зеркале видна моя левая рука. Двум пальцам недостает фаланги. Это «синдром амниотических перетяжек»: врожденное нарушение, при котором в плодном пузыре образуются тяжи, обвивая растущий плод и перекрывая кровоток. Состояние невероятно редкое и в моем случае почти безобидное.

Большинство людей, даже моих знакомых, понятия не имеют об этом крошечном несовершенстве, но я думаю о нем каждый день.

– Послушайте музыку, – предлагает лифт, начиная плавное бесшумное движение.

Из невидимых колонок плывет мелодия – нарастающий рокот струнных в окружении мрачных кларнетов. Я хмурюсь, глядя в зеркало. Это «Остров мертвых» Рахманинова. По дороге сюда робот-автопилот порадовал меня «Взлетающим жаворонком» Ральфа Воана-Уильямса. Этим произведением я наслаждаюсь довольно часто – о чем и написал в своем зеркальном дневнике, – а вот «Остров мертвых», который тоже прекрасно знаю, не слушал уже много лет. И тому есть причины.

Директор моей частной школы был склонен к меланхолии. Каждое утро, когда мы собирались на линейку в большом зале, он включал классическую музыку, и эта симфония, отразившая мрачные думы об уделе смертных, была его любимой.

Струнные набирают силу, трубы плачут, и я переношусь обратно, прямо в тот зал с высоким потолком, к скрипу кожаных туфель по паркету и потупленным взглядам одноклассников.

От совпадения пробирает дрожь. Дневник для Хайлендера я заполнял поздно ночью, после шестичасовой встречи, поэтому не помню в точности всего, что там написал. Однако же очень сомневаюсь, чтобы я упомянул это произведение. Неприятные воспоминания, связанные с ним, до сих пор преследуют меня.

– Пожалуйста, выключи, – прошу я, но меня еле слышно, голос почти погребен под ревом оркестра.

Мне теперь противен мой шерстяной костюм – от него все чешется, он будто бы стал мне тесен. По спине сороконожкой пробегает тревога.

А Рахманинов все мчится без остановки, и тут в зеркале происходит что-то невероятное.

Мое отражение начинает меняться. Оно на глазах приобретает другую форму, кости черепа двигаются под кожей. Щетина исчезает, а короткие кудрявые волосы, плавно от корней, поднимаются в аккуратное афро – прическу, которую я носил ребенком. Контур скул становится мягче – это как обратный фейслифтинг. И когда музыка взрывается пронзительным диссонансом, я в изумлении открываю рот.

Время движется вспять!

С пересохшим горлом касаюсь тонированного стекла, и под пальцами возникают белые светящиеся пятна. Они расходятся кругами, словно капли молока в воде, а я верчу головой, наблюдая, как мой молодой двойник делает то же самое. Это, должно быть, нечто вроде дополненной реальности, какой-то технологический фокус. В зеркале установлена программа. Возможно, генеративный искусственный интеллект накладывает более молодое изображение на мое настоящее лицо. Хитрая штука, хоть и нервирует. Еще одна строка в списке баснословных трат Хайлендера. Но как они добыли фото? Ничего такого я не посылал. Я в этом уверен!

Взволнованно смотрю на двенадцатилетнего себя.

«Очнись, маленький волшебник. Ты ведь не боишься темноты?»

– Ваш номер – второй по коридору слева, – сообщает лифт, плавно останавливаясь.

Музыка стихает, двери разъезжаются в стороны, но я не двигаюсь. Сердце гулко бьется, на лбу выступил пот.

– Приятного вечера, – игриво добавляет голос.

Юный двойник исчезает, сменяясь настоящим отражением. Не замечая ничего вокруг, я пячусь к выходу и налетаю на кого-то.

Бет

Незнакомец, выходя из лифта спиной вперед, врезается в меня, и мы оба чуть не падаем. Я извиняюсь, но он качает головой:

– Нет-нет, это лишь моя вина. Простите.

Мужчина расправляет плечи. Он очень высокого роста и так красив, что засмотреться можно. У него проницательные карие с зеленым глаза, коротко стриженные черные волосы, выбритые на висках.

Он отряхивает пиджак, на вид совсем не дешевый.

«Ну разумеется, Бет, костюм у него дорогой. Здесь кругом одни богачи».

– Ничего страшного, – отвечаю я, краснея без причины.

Топчусь на месте, не зная, в какую сторону пойдет мужчина.

– Только после вас, – произносит он с американским акцентом.

Говорит учтиво, как люди из высшего класса. И я вдруг понимаю,