Современный зарубежный детектив-14. Книги 1-22 - Себастьян Фитцек

себя пот, вернувшись из разведки, к нему зашел Трентье. Накануне радист получил сообщение из Лондона: сброс боеприпасов был назначен на сегодняшнее утро, и Трентье со своими людьми уезжал забирать груз. Теперь английские и американские самолеты доставляли людей и грузы прямо днем.

— Как прошло? — спросил Клод.

— Отлично. Получили весь груз, какой заказывали.

— Весь?

— Оружие, снаряжение… Абсолютно все.

— В добрый час!

Трентье хитро улыбнулся.

— Ты чего смеешься? — спросил кюре.

— Лондон наконец прислал нам инструктора по гранатометам PIAT.

Клод вздохнул. Запрос они посылали два месяца назад. Издержки бюрократии Бейкер-стрит… За это время они и сами научились.

— И где этот знаток?

Трентье отвел его к сараю, возле которого сидел на солнышке вновь прибывший. Влажная рубашка прилипла к его громадному телу.

— Красивые места, — говорил он молодому бойцу, слегка робевшему перед столь внушительным агентом британских спецслужб.

Клод расхохотался. Этот человек, безусловно, обладал всеми возможными достоинствами, но уж точно не мог быть инструктором по гранатометам.

— Толстяк!

Гигант, прервав свои разглагольствования, вскочил:

— Попик!

Они кинулись друг другу в объятия.

— Ты чего тут забыл? — спросил Клод.

— Я был на Севере — из-за высадки, но теперь там лихо орудуют американцы. Вот меня сюда и послали.

— Ты заезжал в Лондон? Про остальных что-нибудь знаешь?

— Нет. Я там с февраля не был. Скучаю. Они меня прямо в самолет посадили, в “Датоку”… В общем, есть такая штука у америкосов.

– “Дакоту”, — поправил Клод.

— Ну да. Какая разница. В общем, там погрузили, тут сбросили. Знаешь, Попик, а мы вроде побеждаем в войне-то.

— Надеюсь… Но пока на Севере веселье, мы тут вообще ничего не знаем.

— Не волнуйся. Американцы готовятся высадиться в Провансе. Меня прислали в подкрепление, усмирять бошиков. А еще я буду вас инструктировать по противотанковым гранатометам, это в моих инструкциях тоже написано.

Клод расхохотался, представив себе, что может натворить Толстяк с гранатометом.

— Ты что, умеешь с ними обращаться?

— Ха, научился, представь себе. Надо было не про Иисусика думать, а лекции слушать!

— Нас что, учили этим штуковинам?

Толстяк воздел глаза к небу, изображая отчаяние.

— Ну вот, ты вместо лекций служишь мессы, а потом как без рук! Нам их показывали в Шотландии. К счастью, теперь с тобой Толстяк!

И Толстяк потрепал Клода по голове, как ребенка.

Толстяк выезжал на третье задание подряд. Он устал. Часто вспоминал Англию, центры УСО, товарищей — все, благодаря чему все-таки жил на свете. Благодаря войне он стал Толстяком по имени Ален, а не Аленом по прозвищу Толстяк. На занятиях ему доставалось больше других, зато он оказался в кругу семьи, потому и держался. Даже задания УСО были лишь способом оставаться с ними, иначе он бы давно отказался. Они были всем, о чем он мечтал всю жизнь, — верными друзьями, братьями. Долгое время он считал, что одни собаки умеют хранить верность, а потом встретил Пэла, Лору, Станисласа, Клода, всех остальных. Он никогда и никому этого не говорил, но только на войне понял, что жизнь прекрасна. Благодаря им, благодаря УСО он стал важной персоной. После высадки союзников, направляясь в нормандскую ячейку, он проезжал мимо Кана, совсем рядом с домом, с родительским домом. Ему захотелось повидать мать с отцом, сказать им, что нашел себя. Уезжал от них жирным куском сала, а теперь он — боевой порох. В минуты наивысшего подъема ему казалось, что он, быть может, вовсе не такая бездарь, как считали некоторые.

В тот же день, когда Толстяк прибыл в маки, он вместе с Клодом, Трентье и горсткой людей выехал вечером взрывать эшелон с войсками. Темнело поздно; они отправились засветло и, найдя укрытое деревьями место, стали закладывать заряды вдоль рельсов. Трентье взялся дотянуть детонирующий шнур до ближайшего пригорка и притаился за ним — он будет подрывником. Выше по направлению движения поезда выставили разведчика с туманным горном. Вокруг места операции рассыпались две группы стрелков — прикрытие; в одной из них были Толстяк, Клод и молодой испуганный новобранец. У всех были “Стэны” и “Марлины”.

— Не тяжело держать пэ-пэ-шку? — шепнул Толстяк парню, чтобы отвлечь того разговором.

— Нет, месье.

— Тебя как зовут?

— Гиньоль[231]. Это не настоящее имя, но меня так называют в шутку.

— Это не шутка, — возразил Толстяк тоном знатока, — а боевое прозвище. Боевое прозвище — важная штука. Знаешь, как меня называют? Толстяк.

Парень, не проронив ни звука, внимательно слушал.

— Так что это не насмешка, — продолжал Толстяк, — это особенность, я такой из-за болезни. Ты не знаешь, тебя не было с нами в Уонборо, но, так или иначе, это стало моим боевым прозвищем.

Клод в сгущающихся сумерках укоризненно стукнул Толстяка: тот по оплошности выдал одно из мест секретнейшей подготовки УСО. Но парень ничего не понял.

— Хочешь шоколадку, солдатик? — предложил гигант.

Тот кивнул. Рядом с этим внушительным британским агентом ему было не так страшно. Однажды он всем расскажет, авось ему поверят: да, он воевал бок о бок с английским агентом.

— А ты, Попик, хочешь шоколадку?

— Нет, спасибо.

Толстяк пошарил в кармане, вытащил оттуда плитку шоколада и разломил пополам; смеркалось, и в кустах, где они залегли, было мало что видно.

— Держи, товарищ, это придаст тебе храбрости.

Толстяк протянул мальчику кусок шоколада, и тот благодарно запихнул его в рот, целиком.

— Вкусно, правда? — поинтересовался Толстяк.

— Да, — произнес юный боец.

Жевал он с огромным трудом. Клод хихикал про себя — это был пластит. Вскоре послышался сигнал туманного горна, потом звук приближающегося поезда. Когда тот проезжал мимо деревьев, раздался оглушительный взрыв.

55

Июль подходил к концу. Однажды под вечер, воспользовавшись передышкой, они пошли прогуляться в Гайд-парк — со спокойной душой, несмотря на ракеты “Фау-1”, так пугавшие лондонцев. Во главе колонны шла Лора, везла коляску с Филиппом; позади нее оживленно беседовали Дофф и Станислас. Шли они медленно, чтобы она их не слышала; говорили, как всегда, о войне. Лора еще не вышла на работу на Бейкер-стрит, и мужчины пребывали в уверенности, что если она их не услышит, то ничего не узнает ни о боях во Франции, ни о потерях союзников, ни о ракетах, грозящих городу. Они не брали в расчет газеты, радио, сирены, разговоры в кафе и наивно воображали, будто надежно защищают Лору от ожесточенного мира, когда шепчутся за ее спиной.

Она словно светилась на солнце: белая теннисная юбка, подол которой изящно колыхался при каждом ее шаге, изумительно шла ей. Она все знала про войну, она все время думала о ней. Думала о