Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 - Лен Дейтон

— Я этого не говорила, — ответила она потупив глаза.

— Поола, я слишком хорошо вас знаю, все ваши сомнения и переживания написаны на вашем лице, — воскликнул он горячо.

Она протянула к нему руки с мольбой, но он не обратил на это внимания.

— Поола, — продолжал он, — вы должны сказать мне правду. Вы говорите, что любите меня… но все же сомневаетесь. Я должен знать, в чем состоит это сомнение, я должен знать, что происходит в вашей душе.

Он замолчал и задрожал с головы до ног, но продолжал неумолимо:

— Одному Богу известно, как я признателен за этот драгоценный дар, который я не заслужил, но, говоря, что вы любите меня, вы все же не решаетесь отдать мне вашу руку. Почему? Что тревожит вас? Скажите мне, я должен знать.

— Я не могу объяснить вам причины моих сомнений. Ваша жизнь была исполнена горя и разочарования, печаль близко коснулась вас, и вы вправе оставаться тем мрачным человеком, которого видят все. Я готова разделить с вами все ваши невзгоды…

Его поднятая рука остановила ее.

— Поола! — вскричал он, — вы верите в раскаяние?

Эти слова поразили ее как удар. Медленно отступив, она посмотрела на него, потом опустила голову на грудь.

— Я знаю, как ненавидите вы все греховное, — продолжал он. — Я видел, как вы дрожали при одной мысли о пороке. Так ли велика ваша вера в возрождающую силу Бога, как и ваше отвращение ко злу, делающему необходимым это возрождение?

Она быстро подняла голову, лицо ее просияло, а губы задрожали, в попытке произнести то, что и так уже читалось в ее сияющих глазах.

— Поола, я был бы недостоин называться человеком, если бы, сознавая в себе злую и дурную натуру, я старался лицемерием или притворной добротой завладеть таким исключительно чистым, прелестным и благородным созданием, как вы. Не был бы я также ни на минуту не достоин вашего уважения, если бы в час, когда я искал вашей любви, в моей жизни оставалась тень чего-нибудь дурного, того что впоследствии могло расстроить вас. Моя душа не безупречна, то, что было сделано в прошлом известно только мне и Богу, который, как я уповаю, давно простил мне мои прегрешения. Поола, такие грехи могут быть прощены теми, кто способен понять искушения, которым подвергается человек в молодости. Я никогда не простил себе, но…

Он замолчал, посмотрел на Поолу и продолжал:

— Сможете ли вы простить человека, который с величайшим стыдом и раскаянием преклонил свою голову перед вами?

— O! — вскричала она, зарыдав от горя и стыда, — да будет Господь милосерден ко мне так, как я сожалею о тех, кто раскаивается в своих грехах и делает добро, а не зло всю оставшуюся жизнь.

— Я думал, что вы сможете простить меня, — прошептал он, глядя на нее, как скряга на золото, выскользнувшее из его парализованной руки. — Дайте мне отереть ваши слезы дочь моя.

Она отскочила как ужаленная.

— Нет, нет, — вскричала она, — я не могу этого больше выносить. Я должна знать, что все это значит. — И она положила руку на свое сердце. — Наверное, Господь не посылает столько любви для того, чтобы преодолевать ее.

Это испытание было выше его сил, но он держался.

— Вы утешаете меня, — сказал он. — Дочь может сделать многое, Поола.

Она сделала шаг к двери, глаза ее сверкнули на него сквозь слезы, нависшие на ресницах.

— Ради меня или себя произносите вы такие слова? — спросила она.

Он собрался, с мужеством, встретил проницательный взгляд прелестных глаз и ответил:

— Я не понимаю вашего вопроса Поола.

Она подошла к нему, вытащила из кармана скомканную бумагу и сказала:

— Вчера я читала два письма, одно от вас, другое от мистера Энсайна. Вот его письмо, хорошее, благородное, но сердце имеет право на выбор, и я была вынуждена отказать ему.

Неумолимой рукой бросила она письмо в огонь камина и медленно повернулась, чтобы выйти из комнаты.

— Поола!

Одним прыжком этот суровый и до сих пор сдержанный человек очутился возле нее.

— Моя дорогая! Моя жизнь!

С безумным непреодолимым движением он схватил ее и прижал к сердцу. Потом тотчас выпустил, благоговейно положил руку на ее голову и тихо сказал:

— Теперь ступайте и помолитесь, и когда успокоитесь, будет это через час или через неделю, придите и скажите мне мою судьбу, как вам откроет ее Господь.

Он улыбнулся, а она тихо ушла в свою комнату.

Сильвестера, все его друзья без исключения, считали человеком гордым. И если бы их спросили, какое чувство их приятелю не свойственно совершенно, то все немедленно заявили бы, что это чувство стыда. Но стыд, открытый глазам света, не похож на тот, который скрыт внутри нас.

Когда шаги Поолы затихли на лестнице и Сильвестер окончательно осознал, что женщина, чья любовь составляет всю его жизнь, готова разделить с ним все тайны и тягости его прошлой жизни, он почувствовал облегчение. Теперь ему не придется сомневаться: «Если бы она знала всю мою жизнь, любила бы она меня так?»

Поэтому, с чувством невыразимой радости, сидел он у камина, как вдруг дверь отворилась и в нее вошел Бёртрем с таким расстроенным видом, что Сильвестер вздрогнул и спросил с испугом:

— Что случилось? Разве мисс Стьюйвесант…

Бёртрем поднял руку, чтобы остановить дядю, подошел к столу, сел и закрыл лицо руками, потом встал, прямо посмотрел на Сильвестера и спросил:

— Знали ли вы, что в нашем банке был вор, дядя Эдвард?

XXXV. Меч упал

— Что ты хочешь этим сказать? — вскричал Сильвестер голосом, громко раздавшимся по всей комнате.

— Я хочу сказать, — ответил Бёртрем, — что, когда мистер Стьюйвесант сегодня отпер свой сейф в банке, он не только нашел замок взломанным, но и денежных бумаг пропало на двенадцать тысяч долларов.

— Что? Это невозможно, — сказал Сильвестер. — В наших хранилищах этого случиться не могло. Он наверняка ошибся.

— Не думаю. Мистер Стьюйвесант сам сказал мне об этом. Он человек аккуратный, слов на ветер бросать не станет. Кто-то обокрал банк, и мы должны узнать кто.

— Только четыре человека имеют доступ к хранилищу с сейфами, — сказал Сильвестер. — Почему мистер Стьюйвесант сказал об этом тебе только сейчас, почему он не объявил об этом нам тотчас, как только узнал о краже.

— Он хотел удостовериться, — отвечал Бёртрем. — Дядя, продолжал Бёртрем, прямо глядя на Сильвестера, мистер Стьюйвесант знает так же, как и мы, кто имеет доступ в хранилище.

— Днем в банке только Гопгуд, вы, я и Фольджер. Из всех четырех двое