Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих - Макс Ганин

прятаться не собираюсь, тем более от вашего хваленого узбека, — резко ответил Тополев и от злости сжал кулаки. — Цирк какой-то тут устраиваете для меня! Вы поймите: после особиков и строгачей на семерке ваши калошные блатные из трешки для меня — как дети в песочнице. Я по понятиям любого из них разложу так, что он мне еще должен станет.

— Значит, разговор с блатными вывезти сможешь? — подключился к беседе начальник колонии.

— Запросто! — уверенно ответил Гриша.

— Они придут в барак. Их будет много. Будут угрожать тебе, предъявлять, — продолжил Болтнев.

— Ну, и что ты им ответишь? Что скажешь в свое оправдание? Скажи?! — настаивал на ответе начальник оперчасти.

— Это беспредметный разговор, — спокойно и с большим достоинством ответил Тополев. — «Кабы» да «кабы», придут — не придут. На зоне тот прав, кто в понятиях силен и у кого язык подвешен правильно. А за это меня даже ваш знакомый Руличев уважал и держал за равного, а не менее известный вам Джем поднатаскал в воровских законах и правилах так, что местным и во сне не привидится.

— А что это у тебя за ботинки такие не по форме? — вдруг перевел разговор в другую плоскость Болтнев.

— Такую зимнюю обувь выдают на семерке на складе, — пояснил Григорий.

— Да, это теперь такая форменная зимняя обувь у нас, — подтвердил Пузин.

— А почему у Ашуркова есть, а у нас до сих пор нет? — строго спросил начальник у своего зама, закрыв тем самым свой вопрос о нарушении Тополевым установленной формы одежды, за что полагался штрафной изолятор. — В каком отряде сидел на семерке? Где работал? — продолжил он опрос.

— Я был в первом отряде и работал в клубе. Вел концерты, пел песни, читал стихи. Я составлял программу праздничного мероприятия, утверждал ее у замполита Новикова. За полгода провел пять концертов, один из которых — на камеру для управы, а они потом в Москву отправляли для отчета.

— Пузин, не хочешь к себе в клуб забрать восходящую заезду ФСИН? — спросил подчиненного Болтнев и улыбнулся.

— Нет! У меня все вакансии заняты, — испуганно ответил заместитель по воспитательной работе.

— Интересно, почему тебя Ашурков так рано слил с семерки… — задумался начальник. — Он не отправляет того, кто ему сильно нужен…

— Без понятия! Мне нечего вам сказать по этому поводу. Для меня самого отъезд стал сюрпризом, — честно соврал Гриша.

— А почему тебя Бойко со швейки уволил, тоже не знаешь? — продолжил серьезно расспрашивать Болт.

— Только догадки, а их к делу не пришьешь! — так же серьезно ответил Тополев.

— Кого из воров знаешь? — снова сменил тему начальник колонии.

— В наше время ворами прикидываются все, кому не лень, а настоящие авторитеты частенько скрывают свою масть, так что мне сложно честно ответить на ваш вопрос, Сергей Александрович.

— Имя-отчество начальника знаешь? Это хорошо! — заметил Болтнев.

— Да он базар с блатными не вывезет! — снова начал развивать старую тему Измаилов.

— Да успокойтесь вы, Ильяс Наильевич! Все я вывезу. Не в первый раз, — успокаивал Гриша. — И вообще, этот разговор бесполезен — только лишняя трата времени уважаемых сотрудников администрации.

Болтнев подытожил спор фразой «Ну, раз вывезешь, то иди!». И Гриша ушел в карантин в сопровождении дубаков.

По дороге встретил своего соотрядника Диму Пивоварова и рассказал ему обо всем том бреде, что пришлось выслушать в кабинете Измаилова. Дмитрий был высоким и крепким мужиком, а в лагере за почти четыре года отсидки раскачался самодельными штангами и гантелями до неприличных размеров. Абсолютно лысый, мощный — вылитый Шрэк из мультфильма! — при этом он был относительно добрым и справедливым, а самое главное — порядочным человеком. О нем ходило множество слухов, но сам он не любил ничего про себя рассказывать, особенно первому встречному, и от этого образ его был еще более загадочным и устрашающим.

Поговаривали, что он бывший гэрэушник[136] и сидит не за мошенничество, как написано в приговоре, а за продажу высокопоставленных должностей. Что работал в администрации президента и его круто подставили, но так как он никого не сдал, то ему присудили минимальный срок и обеспечили относительно спокойное пребывание в колонии.

— Пусть приходят! — махнул рукой Саныч, как его ласково называли близкие из-за отчества Александрович. — Мы им все обоснуем, не обрадуются! — сказал он грозно, услышав про вероятный приход блатных в его восьмой отряд.

По закону в карантинном отделении могут содержать не более четырнадцати суток, но Тополева держали там уже лишних два дня, не зная, что с ним делать. Направили даже психолога, чтобы разузнать его отношение к длительной задержке, собирается ли он жаловаться и не хочет ли уехать обратно на семерку. Гриша был абсолютно спокоен и невозмутим. Ему даже нравилось находиться в бараке одному, смотреть телевизор и валяться на шконке в неположенное время. Он решил, что если они нарушают правила, то и он на это имеет полное право. Несмотря на камеры повсюду, никто из сотрудников администрации не приходил к нему и не делал замечаний. Все ждали решения хозяина зоны.

Григорий попросил психолога передать Валерию Викторовичу Иванову его стихотворение, посвященное ему и написанное еще на семерке. Тот, прочитав, пообещал с удовольствием выполнить просьбу.

Есть в жизни каждого мужчины боль и счастье,

Любовь огромная, что рядом навсегда,

Потери рок, закаты чувств, души ненастье

И друг единственный, что не разлей вода.

Нам выбирать друзей не суждено судьбою.

Они становятся нам ближе и родней,

Когда несчастье приключается с тобою,

Твою беду приняв как будто бы своей.

А в моем мире долго не было просвета…

Да, я до этого блуждал почти впотьмах

И прозябал, моя душа валялась где-то,

Попутчики водились мне в друзьях.

Но вот однажды повстречался мне Валера,

Он крепко встал на моем жизненном пути.

Вид горделивый в форме офицера —

УФСИНа ставленник по службе и в чести.

Мы поначалу были, словно лед и пламя.

После судилища смешного надо мной

Готов был бросить самый грязный камень

Почти в любого из структуры силовой.

Беседы наши были мне неинтересны,

Все ценности, что он для нас превозносил,

В нормальном обществе, наверное, уместны,

Но я совсем не те компании водил.

А время шло, и из отрядника плохого,

Каким считают его «люди» — кореша,

Он утвердился, как бы это не сурово,

В начальника отряда для меня.

Не мог поверить в это превращенье,

Боролся с этим