Осколок рая - Крейг Дэвидсон

как мухи на мусорную кучу. Как сюда попала эта болезнь, спросите вы? Она была привнесена контрабандой единственным доступным способом: в сердцах, умах и душах. В твоей душе, брат!

Он ткнул пальцем в Реджи Лонгпре. Тот вздрогнул.

– И твоей, сестра!

Он перевел палец на Нелл Конкрайт, на лице которой появилось страдальческое выражение.

– И твоей! И твоей! И твоей!

Эймос хлопнул ладонями по кафедре, и прихожане вздрогнули на скамьях.

– Глуп тот, кто продолжает утверждать, что выигрывает, когда проигрывает, – продолжил он, вновь становясь спокойным. – Сначала я не хотел замечать этого яда. Я просто не мог в это поверить! Как мог мой собственный народ, мои избранные, принять такую грязь в свои души? Но я молился, чтобы Господь снял эту пелену с моих глаз, чтобы я мог видеть ясно. И да, Бог помог мне – и я увидел все до ужаса ясно! Я видел бурлящую реку злобы, текущую через сердце Маленького Рая. Рая, который я построил для всех вас! Рая, ради которого я чуть не умер! Рая, который кое-кто из вас осквернил предательством и грехом!

Никто не выступил против него. Он знал тайны их сердец. Знал, кто кого предал, кто воровал, лгал, мошенничал и творил злодейства против своих ближних. Такова была цена за вход в его святая святых: «Расскажи мне свои секреты, дитя мое. О них будем знать только Бог и я». Они все добровольно заплатили эту цену.

– Сестра Редхилл. Встань.

Мод Редхилл поднялась со скамьи. Она потеряла мужа, ее дети пропали без вести. Ее лицо выглядело постаревшим и измученным, напоминая подгоревшее тушеное мясо в парике. Эймос едва не рассмеялся, представив себе этот образ.

– Чего ты заслуживаешь, сестра Редхилл?

– Чего я… – растерянно повторила она.

– Заслуживаешь, сестра. О-о-о, это всегда тяжело, да? Когда речь перестает идти о том, что мы можем дать Господу и нашим ближним, и нас спрашивают, в чем мы нуждаемся, чего заслуживают наши маленькие голодные сердца… Так чего ты заслуживаешь, сестра? Скажи мне правду.

Через некоторое время глупая сучка выплюнула:

– Мы заслуживаем покоя. Мы все пришли сюда за покоем.

– И что же… мы его получили?

– Нет. Сначала да, но потом он исчез.

– И вы вините в этом меня. Не так ли, сестренка?

Она начала дрожать, прижав руки к бокам. Эймос одарил ее зловещей улыбкой.

– Можешь даже не отвечать. Ты, и человек рядом с тобой, и человек рядом с ним – все вы! Ваши сердца ожесточились против меня. Вашего пророка. Вашего отца. Единственного истинного глашатая Господа. Вы бросили меня и связались с чужаками. И это после всего, что я для вас сделал! – сказал он яростно, брызгая слюной. – Вы неблагодарные негодяи.

Вот увидите, сволочи. Вы увидите, что вы натворили, все вы.

Он закрыл глаза, пытаясь говорить спокойно.

– Я мог бы отстраниться… Мог бы? – Он покачал головой. – Нет, нет, нет, нет, нет, нет. Я никогда не отворачиваюсь от ваших проблем. Я всегда взваливал ваши проблемы на свои плечи. И я не собираюсь менять это сейчас.

Взглянув на прихожан, он увидел, что их глаза влажно заблестели. Мощное отвращение пронзило его изнутри при виде их униженной, трусливой нужды, при виде их лиц, похожих на кучку раздавленных собачьих экскрементов.

– Вы, наверное, задаетесь вопросом, где я был в последние часы. Что ж, сейчас я расскажу вам. Прошлой ночью, когда мне было совсем плохо, я услышал голос, – сказал он. – Это был не Голос Господа. Он был холодным. Жестоким. Я последовал за этим голосом в лес.

По собранию пронесся тихий шепот.

– Было ли мне страшно, братья и сестры? Да. Но пошел ли я, несмотря на страх? Да. Чтобы защитить вас. Дети мои… – Он сделал небольшую паузу, позволяя им осмыслить услышанное. – Я шел как в тумане! И в конце концов оказался на небольшой поляне. Там стояло существо. Фигура из чистой тьмы.

Волна беспокойства, прокатившаяся по собранию, стала заметнее. Эймос позволил их страху забродить и созреть. Он наслаждался ужасом, который ясно читался на всех лицах – особенно на лицах хнычущих детей.

– Зловоние окутало меня. Запах, как от трупов в склепе. И это нечто заговорило. Я никогда не слышал ничего подобного. Звучало оно резко, как бритва. Было больно даже стоять и слушать его. Я спросил его, чего оно хочет. Оно подняло руку и указало. Но не на меня. О нет…

Эймос замолчал. Напряжение в переполненной церкви росло.

– А на кого? – с мукой в голосе спросил док Льюис. – Кто ему нужен?

Эймос повысил голос на идеальную октаву: почти до шепота, но все же достаточно громко, чтобы его могли услышать.

– Дети. Оно хочет ваших детей.

Собравшиеся взорвались. Матери обхватили руками своих сопливых отпрысков. Взрослые мужчины хныкали, как испуганные младенцы.

– Ему нужны ваши дети, матери. Ему нужны ваши сыновья и дочери. Он хочет увести их в лес и заняться дьявольщиной.

– Вы не можете позволить этому случиться! – закричал кто-то.

– Но за что? Что они натворили? – закричал брат Конкрайт.

– Грехи отцов! – торжественно припечатал преподобный.

Прихожане были доведены до исступления. Все они вытаращили глаза и дрожали. Дети всхлипывали на руках у матерей.

«О, как все удачно сложилось», – подумал Эймос.

– Оно требует, чтобы мы отдали наших детей, – продолжал он, перекрикивая их блеяние. – Было обещано, что если мы это сделаем, то остальные будут спасены.

Раздался общий вопль, от которого задрожали потолочные балки. Эймос опустил голову. Прихожанам могло показаться, что их пророк очень подавлен. Но на самом деле он улыбался и пытался это скрыть. Его тело сотрясала дрожь. Он не плакал – просто украдкой смеялся. Смеялся так сильно, что у него потекли слезы.

Эймос поднял голову. Слезы веселья текли по его щекам, но тупоголовые прихожане, несомненно, приняли их за проявление скорби. На его лице появилась гримаса печали, постепенно сменившаяся выражением стальной решимости.

– Вы думаете, я принял его условия? Я имел на это полное право, учитывая ваше злобное поведение по отношению к вашему любящему пророку? Или же все-таки подставил другую щеку, как повелевает наш Господь? Ну?.. Ну?

Они уставились на него, ожидая чего-то. Слезящиеся глаза, мокрые от слюны губы… Они вызывали у Эймоса отвращение. С таким же успехом он мог бы читать проповедь копошащейся массе личинок.

– Братья и сестры, я содрогнулся. На карту была поставлена моя душа. Но я посмотрел прямо на эту мерзкую тварь и сказал: «Нет!» – Он ударил кулаком по кафедре. – «Нет! Нет, ты не тронешь наших детей! Нет! Нет! Я не позволю тебе