Современный российский детектив - Анна Майская

Мальчики выдохнули. Им казалось, теперь их жуткий знакомый получил все, что хотел, а значит, сейчас их отпустят. Внезапно Коля почувствовал, как по его шее что-то скользнуло. Мальчик инстинктивно поднял руки и нащупал веревку. В ужасе обернувшись, он увидел довольно улыбавшегося садиста, который подставил под него табуретку.

– Не надо, не надо! Пожалуйста, не надо! Прошу вас, – зарыдал Коля.

– Я и не буду. – Мужчина издевательски поднял руки вверх и демонстративно сделал шаг назад. – Табуретку убирай, – приказал он Саше.

– Что? Нет, нет, он же умрет! Нет, так нельзя, – заскулил подросток.

– Правильно. Или он умрет, или ты. Выбирай, – произнес изувер и довольно засмеялся.

Мальчик медленно опустился на колени и осторожно стал ощупывать ножки табуретки. Мужчина продолжал довольно посмеиваться и поторапливать его. Потом ему надоела эта игра, и он хлестнул подростка по спине прутом, оставив на коже красную отметину. Саша вскрикнул и осторожно чуть сдвинул опору. Коля сильнее вцепился руками в удавку на шее.

– Живее давай! – крикнул насильник и ударил мальчика снова. Подросток медленно стал вытаскивать табуретку из-под ног друга. Тот начал дергаться и хрипеть, но происходящее уже не казалось Саше чем-то реальным. Все это выглядело настолько дико, словно он смотрел документальное кино об ужасах фашистских концлагерей.

Коля быстро стих, и через несколько минут в петле болталось его мертвое тело. Спустя время в той же петле оказался Саша, табуретку из-под которого выбил уже Головкин.

Я попросил одного выбить табуретку из-под ног другого. Он не спорил. Я так сказал резко: или он, или ты. Он быстро согласился, а потом уже я за него взялся.

Из показаний Сергея Головкина. 1992 г.

Когда все закончилось, Головкин почувствовал, что нащупал способ возродить тот азарт и ликование, которые он испытал, когда впервые ощутил абсолютную власть над чужой жизнью. Настолько более захватывающим оказалось наблюдение за мучениями пленника и вынужденного палача.

Эти фантазии, все более и более абсурдные и дикие, позволяли Головкину глубже погружаться в свой мир, упрятанный очень глубоко в подвале гаража возле одинцовского конезавода. Иногда он приезжал на поляну в Звенигородское лесничество, чтобы проверить, на месте ли спрятанные кости и надежно ли они скрыты от посторонних глаз. Обширный лесной массив находился в отдалении от шоссе. Рядом ни речек, ни озер, а ближайшая деревня – в нескольких километрах, так что шансов кого-либо здесь встретить было мало. Вдобавок лес перерезали старые проселочные дороги, и сюда было удобно заезжать на автомобиле. Именно поэтому Головкин постепенно стал использовать территорию лесничества для захоронения жертв. Иногда воспоминания оживали в его голове столь ярко, что буквально жгли изнутри. Но в другие моменты, особенно на работе или у матери, ему начинало казаться, что все это не более чем продукт воображения, и тогда он в ужасе спешил в гараж, где хранились все его наиболее дорогие «сувениры», включая череп, который теперь стоял на самом видном месте.

На земле все имеет свой срок годности, и воспоминания не являются исключением. Через несколько месяцев после того, как Головкин подобрал на дороге двух приятелей, которым нужно было срочно добраться до военного городка, он вновь стал выходить на охоту. Обычно он выезжал вечером на Успенское шоссе, следовал мимо платформ Перхушково и Жаворонки, сворачивал на Можайское шоссе, а затем на дублер. Этот маршрут позволял объехать сразу несколько железнодорожных станций, и если на какой-то из них он замечал подходящего подростка, то устраивал ему проверку. Если ребенок отказывался от идеи ограбить склад и не брал сигарету из пачки, Головкин молча вез его туда, куда нужно. Затем он возвращался в свою захламленную квартиру, не обращая внимания на сваленные в кучу мешки с мусором, и прямо в одежде ложился на кровать, чтобы провалиться в черную яму сна. Наутро он вставал, наливал себе чашку дешевого индийского кофе, который ему подарила мать на Новый год, и отправлялся на работу. И так продолжалось изо дня в день. Выходные отличались от будней лишь тем, что вплоть до самого вечера Головкин бессмысленно таращился в экран телевизора, собираясь с силами, чтобы убраться, помыть посуду, съездить к матери или выйти во двор и выпить пива с соседскими мужиками. В итоге он никак не решался начать хоть какое-то дело и никуда не выходил, а потом уже сама мысль обо всем этом стала казаться ему безрассудной и глупой.

Ближе к июлю, когда у Головкина был назначен очередной отпуск, на работе сообщили, что ему полагается путевка в Пицунду. Обычно за них велась настоящая битва, в которой он не мог, да и не хотел участвовать, но в этот раз ему просто повезло. Осталась путевка на одного, а ехать без семьи или друзей на море никто не хотел. Поначалу Головкин согласился, но по мере приближения даты отъезда несколько раз порывался отказаться. Он пытался представить себе, что будет делать предстоящие три недели, и не мог. С другой стороны, путешествие казалось обещанием новой жизни, шансом на то, чтобы увидеть, как живут нормальные люди. Судя по рассказам матери, их жизнь отличалась. Однако ничего не вышло. От перемены мест человек не меняется.

Головкину уже исполнилось тридцать, но у него никогда не было близких отношений ни с мужчинами, ни с женщинами, ни тем более с детьми. Его привлекали подростки из группы профориентации не только физически, но и интеллектуально. Их волновали примерно те же вопросы, нравились похожие фильмы, но даже с ними его общение обычно ограничивалось занятиями на конезаводе. Головкин покупал их внимание тем, что разрешал переступать черту и расширять границы: наливал алкоголь, учил разводить спирт в правильных пропорциях, нюхать клей или курить, предлагал обворовать склад или посмотреть жесткие сцены в боевике. Ему казалось, даже им будет неинтересно общаться с ним безо всех этих бонусов. Постепенно в человеке рождается ненависть к тому, кого он купил, и Головкин ненавидел подростков, приходивших к нему, но еще сильнее боялся, что они перестанут это делать.

Он всегда выезжал в одно и то же время, следовал по одним и тем же дорогам. Его мир с каждым днем сужался: сокращались возможные маршруты и контакты с людьми, которых Головкин все больше опасался. Постепенно число собеседников, с которыми ему удавалось перекинуться хотя бы парой фраз, тоже пошло на убыль. Прибыв в Пицунду, он понял, что теперь ему вообще не с кем поговорить. Он заселился в номер на базе отдыха, прочитал «рекомендуемый распорядок дня» и стал ему следовать, превратившись в молчаливого созерцателя.

На дворе стояло