Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

DJ», и он вспомнил, что часто слышал эту музыку во времена своего студенчества. Он танцевал под нее с Кэлли. Нет, поправил он себя, не с Кэлли, он танцевал под нее с Одри. Или он еще был с Кэлли, когда впервые услышал эту песню? Он не мог сказать точно.

Не так давно он помнил все отчетливо — иногда слишком отчетливо. Это было ключевым пунктом для того, чтобы его операция прошла как по маслу. Но в последнее время что-то изменилось. Теперь ему важно было исполнить свой план до конца, и это держало его в напряжении. Однако лица размывались, воспоминания путались. Даже те, которые он ценил больше всего, те, которые тщательно выбирал, чтобы они вносили проблеск света в самые мрачные его дни, оказались погребены под лавиной зла, причиненного им другим людям.

Он заставил себя снова подумать об Одри. Она была единственной, кто мог его успокоить, когда он чувствовал себя вот так. Он нуждался в том, чтобы оказаться рядом с ней, в том, чтобы снова ее увидеть. Он свернул с запланированного маршрута и через десять минут припарковался перед ее квартирой в Шепердс-Буш. Окна жилища выходили на боковую сторону здания, света в них не было, шторы были задернуты. Ее не было дома, и в его желудке вновь открылась сосущая пустота. Он достал телефон из отделения на дверце машины и пролистал десятки хранившихся там фотографий, сосредоточившись на альбоме со снимками, которые они делали во время отдыха в Брайтоне.

Глядя на Одри — на снимке она стояла по колено в воде, закатав джинсы и прислонившись к деревянной опоре причала, — он вспоминал, что никого никогда не любил так сильно, как ее. Это сразу же оказало на него успокаивающее воздействие.

После знакомства той прекрасной, волшебной ночью на свадебном приеме у Люка и Габриэль они обменялись номерами телефонов и каждый вечер после этого проводили вместе. Одри заставила его ждать три недели, прежде чем пригласить в свою постель, и он с радостью проявлял терпение. После Кэлли у него были отношения с другими женщинами, но он заводил их только ради сексуального удовлетворения, и они значили для него не больше, чем вежливое рукопожатие с клиентом. Однако Одри была другой, и даже в спальне намного более гармонировала с ним, чем кто-либо, с кем он спал прежде.

Одри озаряла собой комнату, как только входила в нее, и он видел, как и мужчин, и женщин тянет к ней. С ранних дней своей учебы в университете он не наслаждался жизнью в обществе так, как с ней и ее многочисленными друзьями и знакомыми. Однако он все время приглядывал за мужчинами ее подружек. Он знал, как устроены их мозги, и ни за что не позволил бы ей засматриваться на кого-то еще.

Он вспомнил их первое совместное лето во Франции. Каждый год на две недели Одри со своей сестрой Кристиной, ее мужем Батистом и их тремя детьми поднимались вверх по долине Луары и проводили отпуск в частном шато, который родители Одри снимали на этот срок. Все проводили дневное время в бассейне или около него, посещали винодельни, грелись на солнце или осматривали ближайшие живописные деревеньки и городки.

Одри поддерживала близкие отношения со своими родными — то, в чем у него не было никакого опыта. Он не знал своего отца, а его мать унесла в могилу имена его единоутробных братьев и сестер, которых за годы жизни отдала на попечение социальных служб. Она часто напоминала ему, что он являлся избранным ребенком и должен был испытывать благодарность за то, что она оставила его при себе, а не отдала, как остальных. Но он предпочел бы жить так, как они, чем вести ту жизнь, к которой она его вынуждала. Как-то вечером Одри вызвалась посидеть с племянницами и племянником, дав супругам возможность насладиться ужином в местном рыбном ресторане — без постоянных требований со стороны детишек в возрасте от трех до шести лет. Он никогда не нянчился с детьми, так что это было крещение огнем, и он узнал, что вечернее купание малышей — это мокрое и грязное дело для всех в него замешанных. Но он наслаждался каждой минутой. Он отчаянно хотел обзавестись собственной семьей и обязательно — сыном. Он возместил бы своим потомством все ошибки и жестокости, которые совершила его мать. Но когда набрался храбрости, чтобы поднять этот вопрос, Одри отмахнулась.

— Мы вместе недостаточно долго для этого, — сказала она. — У половины детишек в моей группе родители не живут вместе. Считай меня старомодной, но я хочу, чтобы моего ребенка растили оба родителя сразу, а не по очереди.

— Ты говоришь так, словно думаешь, что наши отношения будут недолгими, — печально отозвался он.

— Я просто реалистка. Никогда не знаешь, что случится в будущем.

— Понимаю, — сказал он ей, хотя на самом деле не понимал этого. И со временем то чувство ненадежности, которое разрушило его отношения с Кэлли, настигло его и в новой любви. Он не мог представить себе свое существование без Одри. Боялся потерять ее, боялся остаться один, боялся, что, если никто не будет его любить, он закончит жизнь как мать.

По тротуару к его машине приблизился регулировщик парковки и жестом велел отъехать от двойной желтой линии, на которой он припарковался. Он уехал прочь и в конце концов вырулил на стоянку позади современного многоэтажного дома. Оказавшись в частично обставленном жилище на восьмом этаже, опустился в парусиновое кресло перед балконом и стал смотреть в ночное небо Северного Лондона. Вскоре услышал бурчание в животе, бурление кислоты — как будто желудок пытался переварить сам себя. Надо было что-нибудь поесть, и он выругал себя за то, что не купил никакой еды по дороге.

Двадцать минут спустя, низко надвинув козырек бейсболки, он взял корзинку из стопки у раздвижных дверей супермаркета и отметил расположение камер безопасности, тщательно следя за тем, чтобы не поворачиваться к ним лицом. Воспоминания об Одри и о ее родной Франции вызвали в его памяти картины того, как она знакомила его с местной кухней. Ему захотелось хлеба, сыра и мяса, поэтому он пошел по безлюдным проходам, наполняя свою корзину сырами рокфором, эпуасом и бри де Мо, потом добавил копченое мясо, террин[267] и три паштета с разными вкусами. Но, направившись к хлебному отделу, внезапно остановился.

У раздвижных дверей стоял маленький мальчик, еще дошкольник, одетый в пижаму с Человеком-пауком и домашние тапочки. С лязгом уронив корзину