Шепот бота - Павел Беренсевич

Поэтому нужно было отбросить злость на Бартека и спасать мечту. Три дня мы обсуждали это на всех переменах и в конце концов решили, что, когда придет время записи, каждый из нас подаст заявку, вписывая в качестве сопровождающего кого-то из оставшихся троих друзей, но так, чтобы комбинация не повторялась. То есть я должен был подать заявку на себя и Яцека, Яцек на себя и Ушастого, Ушастый на себя и Бартека, Бартек на себя и меня. Благодаря такой сложной комбинации шансы у каждого из нас вырастали вдвое, как и наша вера, что нет такой системы, которую нельзя было бы победить при помощи хитрости, дружбы и лояльного сотрудничества. Мы снова могли направить все наши силы на поиски средств.

У Бартека и Ушастого листовки разлетались как горячие пирожки. Может, потому что они не искали в толпе мифических созданий, а сосредотачивались на работе и вкалывали на полную. Когда, отработав смену, мы шли в школу, на их лицах читалось удовлетворение. Они рассказывали профессиональные анекдоты, хвалились, называя рекордные суммы. До тысячи листовок в день, правда, они немного не дотягивали, но для меня и текущие их результаты оставались недостижимыми. Когда меня прижимали к стенке и я вынужден был признаваться, сколько раздал, они делали озабоченные лица, но потом сразу принимались меня успокаивать, что времени еще достаточно. К счастью, был еще Святоша. На его фоне мои достижения были поистине впечатляющими. Он представлял собой неповторимый стиль колпортажа. Яцек раздавал листовки с таким лицом, будто пытался сплавить краденые часы. Он держал их близко к телу, будто хотел одновременно и показать, и спрятать от нежелательных взглядов. Конечно, именно у него под конец дня оставалось больше всего листовок.

– Ну откуда мне знать, что эти накладные ногти действительно крепкие, как у пантеры? – объяснялся он потом немного смущенно. – Я так не могу. Пожалуй, я брошу.

– Е-мое, Святоша, возьми себя в руки! – бесился Бартек. – Речь не о когтях, а о Лиге чемпионов! Заруби себе на носу!

– О Лиге чемпионов и о дружбе, – добавлял Ушастый. – Помнишь? Один за всех, все за одного. Мы вместе работаем, вместе идем, такой был уговор. А ты сливаешься. Хочешь все испортить? Хочешь предать лучших друзей? Отнять у них мечту? Это, по-твоему, высокоморально?

Мы тактично замолчали, оставляя Яцека один на один с его сложными переживаниями, а душа его бурлила, растягивалась, ворочалась, пока все острые палочки, колющие ее изнутри, не складывались так, чтобы позволить спокойно жить дальше.

– Кроме того, эти женщины из «Мира ногтей» тоже должны как-то зарабатывать, разве нет? – произносил он в конце концов с надеждой в голосе, а мы с энтузиазмом поддакивали:

– Именно!

Вот так совместными усилиями нам удалось провести Святошу через мрак сомнений и счастливо отбуксировать его в начало апреля, к последнему моменту, когда можно было подать заявку на розыгрыш билетов на финал «Лиги чемпионов».

* * *

– Ну что, сколько у вас? – спросил Бартек, но никто не хотел говорить первым.

Была пятница, уроки кончились, но мы еще не разошлись по домам. Впервые в этом году по-настоящему пригрело солнце, и хотелось посидеть после школы на заборчике, который выкраивал в бетонной пустыни небольшой кусочек земли для жизни старого клена.

– А у тебя сколько? – ответил Ушастый.

Они с Бартеком были Неймарами[4] колпортажа. Они отдавали себе отчет, что нет лучшего способа определить, кто больше Неймар, чем сравнить заработки. Отсюда этот интерес.

– Ты первый, – уперся Бартек.

– Почему я? – спросил Ушастый.

– Потому что я нашел работу.

– Ну и что?

– Ну и то.

В конце концов Ушастый сдался и с некоторым волнением сказал:

– Шестьсот пятьдесят четыре злотых и семьдесят два гроша.

– Что?! – закричал Бартек. – Ты из карманных добавил, да?

Ушастый покраснел от гнева.

– Я добавил?! Ничего я не добавлял! Ни гроша! – он ударил себя кулаком в грудь так, что кости затрещали.

– А! – вспомнил Бартек. – Я как-то болел и не раздавал. Тогда сходится. У меня шестьсот сорок восемь. Если бы я тогда пришел, было бы больше.

– С чего ты решил? – заволновался Ушастый.

– Просто. Если добавить…

– Ладно, неважно, – внезапно прервал их Яцек. – Так или иначе, у нас слишком мало денег. Вам хотя бы немного не хватает, а у меня всего триста. Ну, что поделать – я хотел, я пытался, не получилось. Не знаю, как вы, но я сдаюсь. Впрочем, мне кажется, по телеку все равно лучше видно.

Капля оптимизма, заключенная в последней фразе, должна была хоть немного подсластить поражение, однако наоборот добавила ему горечи. Я мог бы, пожалуй, и посочувствовать Святоше, если бы не истратил весь запас жалости на себя. Мои четыреста шесть злотых – это, конечно, чуть больше, чем его три сотни, но все равно мне не хватало так много, что это уже не имело значения. Конечно, я и раньше знал, сколько у меня денег. И то, что я не успею собрать нужную сумму, уже несколько недель было для меня почти очевидным. Только вот для настоящей мечты этого «почти» было достаточно. В этом «почти» заключалась огромная надежда.

– Я тоже отпадаю, – обреченно сказал я, расставшись с последними иллюзиями.

* * *

От остановки до дома мы с Яцеком плелись в полном молчании. Бартек с Ушастым, прежде чем расстаться с нами у метро, продемонстрировали весь свой талант убеждения, тот самый, который, по их словам, помог им в работе с рекламой. Они соблазняли, обольщали, угрожали, стыдили. Будто мы сами не знали, что на финальном матче Лиги чемпионов будет круто. Будто мы сами не понимали, что следующий такой матч пройдет в Варшаве в лучшем случае, когда мы будем на пенсии. Умники. Рассказали бы это моим четырем сотням. Уговорили бы их удвоиться. Интересно, они бы послушались? В конце концов Бартек посоветовал нам в мае внимательнее смотреть матч, потому что они развернут на трибунах плакат «Привет лопухам, которые могли тут быть, но предпочли остаться дома».

На нашей улочке в грязных лужах с тающим снегом отражались веселые облака, в ветвях деревьев птиц накрыло волной весеннего безумия, на грядках за заборами зелень возвращалась к жизни, преувеличенно разрекламированной. У калитки Яцека я сказал «пока», он тоже, и только тогда я с отчаянием произнес:

– Все равно у нас нет никаких шансов выиграть в эту лотерею.

– И что? – спросил Яцек.

– Может, все же запишемся? – размышлял я вслух. – Нас все равно не выберут, так хотя бы Бартек с Ушастым отцепятся.

– А если выберут? – уныло спросил он.

– Да не выберут.

– А если выберут?

– То есть не будем, да? – вздохнул я.

– Пока, – сказал Яцек