Мои яблочные дни - Мелисса да Коста

Я не простила ей того, что она отстранилась от меня на все время моей беременности. Думаю, я много чего так никогда ей и не простила, и ее отсутствие на похоронах окончательно закрепило мою обиду.

«Я помогу тебе восстановиться, дорогая моя».

Не знаю, как я вытерпела первые два дня. Наверное, все еще не пришла в себя. А на третий день, когда она посоветовала мне не затягивать с возвращением на работу, чтобы «взять себя в руки и не распускаться», я попросила ее уехать. А когда она возмутилась, Анна меня поддержала. Вечно буду благодарна ей за то, что избавила меня от этого. Назавтра мама отбыла обратно на свой остров, а я стала смотреть объявления в интернете. Ключевыми словами были «снять дом в сельской местности». Овернь оказалась среди первых результатов поиска. Я недолго раздумывала. Мне надо было срочно уехать. Я откликнулась на первое же предложение посмотреть дом, собрала чемодан и рванула сюда.

У Бенжамена не было ничего общего с ленивым хиппарем, какого представляла себе моя мать. Конечно, в его темных волосах оставались следы от дредов, с которыми он ходил в юности, они делали его особенным, и мне это нравилось. Мы познакомились в Доме молодежи и культуры в самом центре Лиона, он там работал. Бенжамен носил широкие джинсы и серьгу в ухе и легко сходился с людьми. Его не напрягало общение, неважно с кем. Он не был ни самодовольным, ни слишком болтливым — меня бы это оттолкнуло. Он просто был свободным, раскованным, естественным. И доброжелательным. Он работал воспитателем. Подростки называли его Бенджи. Он был — и навсегда остался — полной моей противоположностью. Высокий, темноволосый — а я маленькая блондинка. Приветливый и открытый — а я сдержанная и недоверчивая. Я работала в мэрии восьмого округа Лиона, и мы планировали устроить благотворительный ужин совместно с различными организациями: объединением прибрежных жителей, клубом пенсионеров, молодежью из Дома культуры. Вот я и договорилась о встрече с директором ДМК восьмого округа, чтобы рассказать о нашем проекте, а тот назначил своим представителем Бенжамена. Я никогда не бывала в таких учреждениях, и в тот день он сделал все, чтобы мне там понравилось. Он улыбался, предлагал мне кофе, от которого я три раза отказывалась, и пригласил после нашей встречи на музыкальную репетицию своих подопечных в соседней комнате. Он вовсе не пытался меня клеить, просто хотел, чтобы я — маленькая нервная блондинка в строгом костюме — немного расслабилась. Но я держала оборону, не отступала от проекта благотворительного ужина, а в ответ на его улыбки смущенно растягивала губы. Я не привыкла общаться с такими типами, как Бенжамен. Я была настороже. Он попросту не принадлежал к моему окружению.

Только после целого месяца посвященных этому проекту встреч ему удалось растопить лед, и между нами установились дружеские отношения. Вечером во время благотворительного ужина, среди запахов вареных овощей и под звуки рок-н-ролла шестидесятых из динамиков, ему каким-то чудом удалось увести меня за главный шатер. Мы пили пиво. Обстановка была праздничная. Когда он попытался меня поцеловать, я не сопротивлялась. В тот вечер я нашла свою половину, которой мне недоставало.

Несколько лет назад, в прежней своей жизни, я прочитала статью, в которой говорилось, что со временем люди перестали соблюдать траур и последствия этого оказались пагубными для них. Раньше траур длился неделями, а то и месяцами. Женщины одевались в черное, чтобы выразить свое горе, закрывали лицо длинной черной вуалью, и были запрещены любые украшения, за исключением сделанных из темного дерева. Мужчины прикрепляли к шляпе черную ленту или носили на рукаве черную повязку. Все развлечения отменялись, люди собирались семьей. Было время для того, чтобы врачевать свою боль, вспоминать, проститься как следует. А сегодня сразу после похорон должна возобновляться повседневная жизнь: работа, оплата счетов… У общества больше нет времени на траур.

Я с этим не справляюсь. Потому и уединилась в Оверни. Мне требуется время.

Мама потом много раз пыталась со мной связаться. Ее сообщения оставались на автоответчике, и я знала, что не стану их слушать. Должно быть, она хочет узнать, как у меня обстоят дела с возвращением на работу. Больше ей незачем мне звонить. В мэрии мне предложили уйти в отпуск за свой счет еще до того, как я успела об этом подумать. Наверное, испугались, что буду без конца брать больничные. Похоже, такое часто случается. Я согласилась уйти в отпуск без оплаты. Мне пока не нужны деньги.

Из-за бессонницы я едва держусь на ногах и почти все время лежу в спальне, закутавшись в одеяла. Смотрю в потолок. Глаза жжет. Мне необходимо поспать и чтобы кошмары оставили меня в покое. Я вижу на потолке пятно сырости. Наверное, где-то на чердаке протекает. Я даю пятну разрастись, заполнить все мое поле зрения, сделаться расплывчатым. И незаметно для себя засыпаю.

Просыпаюсь с приятным ощущением. Я чувствую, что проспала глубоким сном больше трех часов. Может быть, четыре. Не имею ни малейшего понятия: ходики я разбила, а мобильник из сумки не вытаскиваю. Сбрасываю плед на кровать и иду по коридору в дальнюю комнату, в столовую. Там, пригнувшись, выглядываю в щелочку между ставнями. Темно. Уже ночь. Больше того — я понимаю, что идет дождь и что небо затянуто тучами. Ни одной звезды не видно. Я в нерешительности замираю перед закрытыми створками. Это глупо… На минутку-другую, не дольше. Я выхожу под дождь в пижаме, которую не снимала несколько солнц. Может, семь. У меня уже нет ни малейшего представления об этом.

Моросящий дождик лишь слегка осыпает мне волосы, он слишком слаб для того, чтобы промочить пижаму. Пахнет землей, как всегда во время дождя. Сильный запах перегноя. Я осторожно ступаю по скользкой траве. И невольно думаю про Бенжамена там, внизу. Защищает ли его гроб из светлого дерева? Гроб выбирала Анна. Я была в больнице. Той ночью, 21 июня, мне поспешно разрезали живот, шрам получился страшный. Врачи опасались заражения. Меня ненадолго выпустили на похороны, запретив стоять. Гроб был красивый,