Мои яблочные дни - Мелисса да Коста

— Да.

— И как тебе дом?

— Я останусь здесь. Я подписала бумаги.

Она и на этот раз не высказывает никаких замечаний насчет безрассудного решения, которое я приняла всего несколько дней назад. Моя собственная мать не постеснялась бы. А она просто спрашивает:

— Тебе там хорошо?

Нет, мне не хорошо. Мне нигде не хорошо. Но здесь, может быть, не так плохо, как в других местах, и потому я говорю: «Да». А потом спрашиваю:

— Ты заходила в квартиру?

— Нет еще.

Я догадываюсь, что она так же, как я, боится туда входить, и мне это понятно. Слишком мало времени прошло.

— Мы сходим туда с Ришаром.

— Так лучше.

Долгая пауза. Я не знаю, что еще сказать, она тоже. Наконец она спрашивает:

— Хочешь, я там сделаю уборку, наведу порядок к твоему возвращению?

— Незачем.

— Ты серьезно?

— Не думаю, что я туда вернусь.

Слышу, как она сглатывает.

— Хочешь, я сдам ее? На время?

Она все еще уверена, что рано или поздно я вернусь в наш дом. А я знаю, что больше никогда не смогу там жить.

— Тогда ты не будешь терять деньги каждый месяц… Ты же теперь платишь и за жилье в Оверни.

— Да, ты права… Можно и так.

Я полагаюсь на Анну. Несмотря на горе, она способна ясно мыслить и трезво рассуждать.

— Могу заняться этим на днях.

— Хорошо.

— Ришар в среду пойдет к нотариусу. Тебе не придется никуда ехать.

— Спасибо.

Я сдерживаю то, что вот-вот готово прорваться. Они такие заботливые. Я не хочу прямо сейчас расплакаться.

— Если тебе станет тоскливо и одиноко…

— Я знаю, Анна.

— Позвони нам.

— Непременно.

— Не уходи в это с головой.

Я не знаю, что ответить. Она беспокоится и предостерегает меня. Сглотнув, отвечаю единственное, на что меня хватает:

— Я, наверное, попробую немного поспать.

— И правильно, отдыхай. Мы скоро опять созвонимся, да?

— Конечно.

Я проспала пару часов, с полуночи до двух, а потом опять сна ни в одном глазу. Мой мозг не поддается, отказывается на несколько часов отключиться и дать мне необходимый отдых. И вот так уже восемнадцать дней.

Брожу по дому. Расставляю банки с консервами в шкафчиках, это занятие не дает слишком задумываться. Замечаю в гостиной старый календарь. Никто не снял его со стены после смерти мадам Юг, даже ее дочь. Там какие-то записи. Снимаю календарь. Мне здесь не требуются напоминания о том, что время течет. Уже не надо. И потому я придвигаю стул к противоположной стене, к старым часам с нарисованным на циферблате букетом розовых цветов. Часы показывают половину третьего ночи. Хозяйка скончалась, а батарейки живы. Стрелки продолжают медленно вращаться, они чуть ли не дразнят меня, показывая, что время продолжает идти, что жизнь не прекратилась. Это неправда. Жизнь прекратилась. Я снимаю часы со стены и бросаю на пол. Я не хотела их сломать, не хотела быть грубой, но циферблат разбивается на куски, стрелки гнутся. Одна из них отлетает под шкаф, туда, откуда ее уже никто не достанет. Нет больше часов и минут. И дат. Теперь есть только скоро и попозже. Нет больше дней, и ночей тоже. Только я в этом безмолвном доме и мое горе.

Три солнца сменились с тех пор, как я внесла в дом чемодан и сумку и закрыла дверь. Я смотрю на них сквозь ставни, на эти солнца, озаряющие жизнь снаружи. Между деревянными планками есть узкие щелочки, только-только чтобы подглядывать за летом. Я ни разу не выходила за порог, даже ночью. Не чувствую потребности. Я спала, кажется, раз или два. Несколько часов. Меня не мучили кошмары — уже хорошо. Думаю, мой мозг слишком устал для того, чтобы снова показывать мне изуродованное тело Бенжамена.

На небе четвертое солнце, в дверь стучат, и я сначала пугаюсь. Полный идиотизм. Я заперлась здесь, я в безопасности. Но я боюсь. Боюсь открывать? Боюсь яркого света? Боюсь оказаться с кем-то лицом к лицу? Не знаю. Снова стучат, и мне приходится медленно двинуться по коридору, который кажется бесконечным.

— Да?

Я не открываю. Стою за дверью в ожидании ответа.

— Добрый день, я из компании «Фибренет». Нам сообщили, что в доме теперь живут. Вы не могли бы открыть?

Не знаю. У меня вдруг перехватывает горло, мне тревожно.

— Мадам? — снова окликает он.

И я открываю. Сама не знаю почему. Свет слишком яркий, слишком резкий, мне приходится