Как я под партой сидел - Виктор Владимирович Голявкин

– Прекрати, – кричит папа. – Мне это не нравится!

Мы заходим в тир.

Папа с дядей Али стреляют. А нам не дают. Мы стоим, смотрим, даже не просим. Мы знаем, нельзя мешать, раз люди целятся.

– Все в десятку, – говорит папа.

Они снова целятся, а мы смотрим.

– А где Боба? – говорит папа.

Мы выбегаем из тира. Папа даже забыл свою премию. Возле тира толпа.

– Что случилось? – говорит папа.

– Да вот, мальчик тут потерялся. А где живёт, не знает. То есть он номер дома помнит. А улицу он забыл.

– Где этот мальчик?

Да разве увидишь здесь мальчика! В такой толпе!

Мы, конечно, его не видим. Зато мы слышим, как он говорит:

– Я забыл свою улицу…

Ну конечно же, это Боба!

Ему говорят:

– Вспоминай, мальчик, ведь важно.

– Сейчас, – говорит Боба, – вспомню…

Ему говорят:

– Ты не торопись. Вспоминай без волненья.

А он говорит:

– Я совсем не волнуюсь.

Ему говорят:

– Ты кушать хочешь?

– Хочу, – говорит Боба.

– Сыр хочешь?

– Сыр не хочу.

– А конфету?

– Конфету хочу.

– Тебя хорошо кормят?

– Плохо.

– Товарищи! Мальчика плохо кормят! Тебя очень плохо кормят?

– Очень.

– А чем тебя кормят?

– Всем.

– Значит, ты не бываешь голодным?

– Бываю.

– Как же ты бываешь голодным, если тебя всем кормят?

– А я не бываю голодным.

– Ты же сказал, бываешь.

– А я нарочно.

– Зачем же ты нас обманываешь?

– Просто так.

– Ты всех обманываешь?

– Всех.

– Зачем же ты это делаешь?

– Просто так.

– Смотрите какой! Просто жуть! Ну и ребёнок!

Тогда папа сказал целую речь. Он сказал:

– Товарищи! Это мой сын. Он сбежал из тира. Давайте-ка мне его сюда! Я его отец. А болтает он здорово. Уж верно. Вы сами заметили. И где только он научился болтать! Просто диву даёшься! Я вижу, он вам понравился. Но я вам его не оставлю. Раз уж он мой сын.

Тогда все расступились. Мой папа взял Бобу на плечи. Пожелал всем успехов в работе. И мы пошли домой.

А премия в тире осталась. Тут всё на свете забудешь!

7

Мой папа пишет музыку

Наш папа сегодня дома. Сегодня он не идёт в музыкальную школу, где он обычно преподаёт. Сегодня у папы свободный день. Сегодня он пишет музыку. В это время у нас дома тихо. Мы с мамой ходим на цыпочках. Брат мой Боба уходит к Измайловым.

Наш папа пишет музыку!

– Тру-ру-ру! – напевает папа. – Та-та! Та-та-та!

Это правда, я не люблю Клементи. Не очень люблю я музыку. Но когда папа за роялем, поёт, играет и пишет ноты, – мне кажется, он сочиняет марш. Музыку я не люблю, это верно. Я люблю разные песни. Те, что поют солдаты. И марши люблю, что гремят на парадах. Если бы папа мой написал такой марш! Я был бы очень доволен. Я папу просил об этом. Он мне обещал. Может быть, он сейчас пишет марш для солдат? Может быть, я увижу когда-нибудь целый полк – все с винтовками, в касках, раз-два! – все шагают под громкий папин марш! Как было бы здорово!

– Ты пишешь марш? – говорю я папе.

– Марш? Какой марш?

– Самый военный, – говорю я.

– Убери его, – говорит папа.

– Марш отсюда! – говорит мама.

Я иду на балкон. Я вижу девочку с бантом. Подумаешь, бант! Папа мой пишет музыку! Может быть, марш!

– Тру-ру-ру! – поёт папа.

Ага, слышит, наверное! Пусть она знает. Всё делает вид, что не слышит!

– Трам-там! – стучит папа по крышке рояля.

Это нельзя не услышать.

Она поднимает голову. Но я смотрю в сторону. Пусть она знает!

– Бам! – папа стукнул по крышке рояля. С такой силой, что я даже вздрогнул.

– Бам!!! Бам!!! Бам!!! – он стучит кулаком по крышке.

– Ага! Ну, каково?

А она только бантом махнула.

Тогда я разозлился и крикнул:

– Эй, ты! Нечего здесь проходить! Слышишь! Нечего!

Расстроенный, я ушёл с балкона. Я вижу, и папа расстроенный. Он сидит, подперев рукой щёку. Такой весь печальный.

– Мама на кухне, – говорит он.

– Зачем мне мама?

– Тогда как хочешь, – говорит он.

Вот и мама. Она говорит:

– Брось ты это… Володя…

– Что бросить-то? – говорит папа.

– Эту твою… симфонию…

– Я же чувствую… тут вот не то… тут не то… а тут – то!

– Ну и брось, раз всё не то…

– Не всё не то…

– Всё равно.

– Как это так всё равно?!

– Я-то тут ни при чём? – говорит ему мама.

– Ты ни при чём, верно…

– И Петя ни при чём, и Боба.

– И Петя и Боба… – говорит папа.

Он смотрит на нас, а мы на него.

– Дайте мне отдохнуть, – просит папа.

Но ему не дают отдохнуть. К нам звонок. Это Олимпиада Васильевна. Со своим сыном Мишей. Папа будет с ним заниматься.

8

Олимпиада Васильевна и дядя Гоша

Миша кривляется, строит рожи, показывает всем язык. А папа сидит с ним рядом, считает в такт: раз – и, два – и, три – и…

Занимается папа бесплатно. Потому что знакомый.

– Вы золотой человек, – говорит Олимпиада Васильевна.

– Баловник он у вас, – отвечает ей папа.

Она кричит сыну в ухо:

– Где совесть? Где совесть? Где совесть у человека?!

Он перестаёт строить рожи. Но ненадолго.

– Бессовестный! – кричит Олимпиада Васильевна.

– Они все такие, – говорит папа.

– Все бессовестные, – говорит Олимпиада Васильевна.

Почему, думал я, его учат музыке? Почему меня учат музыке? Почему всех кругом учат музыке? Если никто не хочет? Я не мог понять!

– Вот тут вам подарок, – говорит Олимпиада Васильевна.

– Бросьте вы, – говорит папа.

– Нет, пожалуйста, я вас прошу.

– Я вас тоже прошу, – отвечает папа.

– Нет уж, вы позвольте…

Папа смеётся.

Мама моя говорит:

– Он странный. Вы не обращайте внимания.

– Я-то вижу, – вздыхает Олимпиада Васильевна. Она почему-то всё время вздыхала.

За ней приходил её муж – дядя Гоша.

Миша тотчас же вскакивал и во всю глотку вопил: «Конец!»

Он хотел скорее домой.

Дядя Гоша ходил по комнате.

– Где сейчас моряки? – орал он. – Нет сейчас моряков! Это точно. Это ведь факт!

– Что факт? – спрашивал папа.

– Слушайте дальше. Не перебивайте. Вы знаете голубку «Куин Мери»?

– Не знаю, – говорит папа.

– Так вот я плавал на этой голубке, на этой старой посудине. Под парусами, нет, на всех парах! Мы неслись, я вам скажу, как черти! Сто восемьдесят миль в час! Как вам это кажется? Как поётся: «Пятнадцать человек на сундук мертвеца, го-го-го!» – так, кажется? Чудесная песня! Мда… так вот было зрелище!

– Как интересно! – говорит мама.

– Я был в Африке, крокодилы так, можно сказать, и лезут, но наш брат,