Мои друзья - Мирча Сынтимбряну

ты вспомнил животное с красноватым мехом? Лисица, говоришь? Подожди, я посмотрю… Лисица, точно. Алеку, спасибо… Четыре часа я воевал с этой лисицей. Спасибо, ты настоящий друг… Почему? Потому что не забыл обо мне…

Довольный, Шербан кладет трубку и снова читает: «Кислород — элемент…»

Дзиннь… дзиннь… Опять телефон. Шербан поднимается, неохотно идет к аппарату.

— Это ты, Санду? Да, я знаю: лисица… Спасибо. Что я делаю? Учу. До свидания…

Шербан снова садится за стол, перелистывает страницы.

— Где я остановился? Ага: «Кислород — элемент…»

Дзиннь… Какой пронзительный звонок у этого телефона!

— Да? Знаю, знаю, лисица!

Шербан не успевает вернуться к столу. Звонок заливается снова.

— Алло! Да! Лисица! — рычит Шербан и, швырнув трубку, ворчит: — Подумаешь, большое дело. Каждый дурак знает, что это лисица.

Он бежит к столу, но звонок опять догоняет его.

— Знаю! Лисица! — кричит взбешенный Шербан и, не дослушав, бросает трубку.

Он снова раскрывает книгу и ему кажется, что со страниц на него смотрит большая рыжая лисица…

— Лисица, лисица! Рады, что имеют телефон, вот и звонят целый день. Не думают о том, что человеку заниматься нужно. Хороши товарищи!

Дзиннь… дзиннь… дзиннь… дзиннь…

Шербан осторожно, как к врагу, подкрадывается к телефону и бросает на него подушку. Теперь звонки звучат приглушенно, как мурлыканье кошки. Потом замирают, и мальчик убирает подушку.

Дзииннь… дзииннь… — начинается снова. Шербан хватает подушку, но теперь он нахлобучивает ее на голову, а учебник химии бросает в черный аппарат.

Телефон, будто испугавшись, замолкает, но через минуту звонит снова.

Шербан бежит к телефону и орет изо всех сил:

— Лисица! Лисица!! Лисица!!! Знаю! Лисица, черт бы ее побрал!

Кошка вскакивает, нервно взмахивает хвостом и начинает протяжно мяукать.

Каникулы

Случалось ли вам наблюдать походку мальчиков, чем-нибудь очень обрадованных? Даже если за плечами ранец, а в ранце плохо закрытая чернильница, они скачут, как воробьи, то на одной, то на другой ноге.

Такой походкой, походкой озорника, направляется домой Эмиликэ, рослый мальчуган с пышной рыжеватой шевелюрой. На нем короткие парусиновые брюки и спортивная рубашка. Солнце так знойно, поспели черешни, все кругом цветет и радует глаз. Но не только поэтому так счастлив Эмиликэ. Не только поэтому радуются сегодня все дети в городе. Каникулы!!! Наступили каникулы.

Несколько жестянок, попавшихся на улице, привлекают его внимание. Он подбрасывает их ногами, как футбольные мячи. И только когда какая-то жестянка попадает под тяжелое колесо грузовика «Шкода», «нападающий» замечает, что он проскочил мимо ворот, ворот своего собственного дома.

Эмиликэ смеется и входит во двор. Навстречу ему, виляя хвостом, бросается щенок, кошка ластится, выгнув спину, и пушистым хвостом стирает пыль с сандалий, а куры окружают его со всех сторон.

В доме прохладно; нет никого.

Эмиликэ швыряет ранец на диван и, подпрыгнув, зарывается в вышитые подушки. Попало бы ему, если бы увидела мама! Но мама ничего не увидит, она на работе. И, в конце концов, имеет же он право после трудового года наконец отдохнуть. Даже на красном бархате дивана и с сандалиями на ногах. Впрочем, сандалии все-таки лучше снять.

Итак, каникулы! Как приятно лежать, положив ранец под голову, шевелить пальцами ног и с независимым видом поглядывать на расписание… Старательно, мелким почерком выписанные часы занятий и названия предметов утратили теперь свою роковую силу.

«Эх, глядеть на расписание и лежать, лежать не двигаясь. Вот это настоящие каникулы! — думает Эмиликэ. — Два месяца буду отдыхать, как морковь в песке».

Отец тоже отдыхает где-то в горах. Он прислал первую открытку Эмиликэ: огромные стройные ели окружают особняк, а на террасе, в шезлонгах, люди читают книги и газеты.

У них во дворе нет даже холмика, но шезлонг есть. Нет, читать он не будет! Отдых, полный отдых, начиная с этого часа…

Так Эмиликэ начал свои каникулы. Просыпался в девять и, потягиваясь, долго смотрел в потолок. Затем доставал завтрак из холодильника и, поев, вытягивался в шезлонге. Когда солнце начинало слишком припекать и даже непоседа петух дремал от жары, Эмиликэ передвигался в тень. В полдень он обедал, затем отдыхал. Когда тени удлинялись и жар спадал, он передвигал шезлонг под косые лучи солнца. Потом ужинал и ложился. Снова просыпался и ел. Ел и ложился. Две параллельные линии. Но, если параллельные линии могут продолжаться до бесконечности не пересекаясь, параллели Эмиликэ вполне совмещались. Он клевал носом во время еды и ел засыпая. Вернее, спать он уже не мог. Он только дремал. Ночами метался в постели, сбрасывая на пол одеяло, простыню, перекладывал с места на место подушки, следил до боли в глазах за тенями, которые отбрасывали на стену пронизанные лунным светом занавески. Никогда он не думал, что в так называемой ночной тишине столько звуков и шорохов: редкий и гулкий стук сапог по мостовой, неуверенное шарканье чьих-то ног, поскрипывание жестяных вывесок в разных концах улицы… А петушиная перекличка на рассвете! И сколько разнообразных собачьих голосов. От самых басистых до тонких, щенячьих, с подвыванием. Почему так длинны эти июльские ночи? Ведь учили же в школе, что летом ночи короткие.

Эмиликэ засыпал на рассвете и с тяжелой головой, ошалелый, просыпался к завтраку. В конце концов почему-то пропал аппетит. Неохотно отковырнув кусок хлеба, мальчик жевал его с трудом, как резину. Время еды стало самым неприятным, просто пыткой. Не радовали и другие занятия в доме. Он забирался на чердак, спускался в погреб, слонялся по дому; на диване казалось слишком жестко, на кровати — чересчур мягко; он усаживался на крыльцо — невыносимо жарко; лез под душ — слишком холодно…

Но мальчик все-таки нашел занятие, увлекшее его и поистине достойное интересных каникул: охоту. Охоту без ружья, без патронов, но тем более занимательную. И кто бы еще смог, кроме Эмиликэ, сшибить одним ударом трех мух, сидевших на двух разных стенах? Охоту на мух со всеми ее неожиданностями Эмиликэ постиг в совершенстве. Если вам когда-нибудь попадется труд по воздушной охоте и его автор (предположим невозможное) будет не Эмиликэ, знайте, что в этой области охотничьего искусства еще не сказано последнее слово.

Но все же через три дня он бросил это занятие. Не потому, что, без сомнения, уже побил