Мои яблочные дни - Мелисса да Коста

кухне письмо от «Мики и остальных», а рядом приклеила скотчем белый лист бумаги. Чистый. Я решила, что календаря у меня не будет. Никаких дней, никаких дат, никаких сроков, никаких слишком определенных задач. Мне необходима свобода. Просто белый лист, который будет напоминать мне о моей цели, о том, что надо сделать еще один шаг вперед. Проблема в том, что я еще ничего не решила. Я думала об этом перед тем, как позвонила мама. Я думала об этом сегодня рано утром, втирая в шрам антисептическую мазь. Он становится розовым. Красивый жемчужно-розовый цвет, почти перламутровый. Я смотрю, как он меняется изо дня в день, все меньше выступает, поверхность его становится шелковистой. Мой драгоценный шрам…

Мои мысли снова начинают блуждать. Мне надо вернуться к своей цели. Несколько слов, не больше. Я беру завалявшуюся на кухонном столе ручку, подхожу к листу бумаги. Пишу первое слово: Позволить. Мой взгляд переходит к окну с закрытыми ставнями, со слабой полоской света, которой едва удается просочиться. И добавляю второе слово: Войти. Позволить войти. Фраза ждет продолжения, она повисла. Я не знаю. Позволить войти чему? Впустить — что? Солнце? Жизнь? Я предпочитаю на этом остановиться. Этого вполне достаточно. Просто позволить войти, впустить. Мне необходимо пространство для маневра.

Я вспоминаю то 24 декабря, три года назад. Бенжамен решил официально представить меня своей семье в сочельник. Янн, его младший брат — у них разница в два года, он еще студент; Анна, его мать, учительница; Ришар, его отец, столяр.

— Хватит трястись.

Он повторял эти слова и щипал меня за нос, как ребенка. Легко сказать. Никто раньше не знакомил меня с родителями. А моя мать Рождество праздновала на Реюньоне.

— Билеты непомерно дороги, лучше мне приехать с тобой повидаться после праздников.

Я чуть не заплакала от злости. Рождество в одиночестве. До сих пор она мне такого испытания не устраивала. К счастью, Бенжамен решил, что пора мне познакомиться с его семьей и что Рождество для этого подходит как нельзя лучше.

Я помню ледяной ветер, украшенные золотистыми гирляндами деревья на городских улицах, свой шарф, намотанный до самых глаз, и свою руку в варежке Бенжамена. И его перуанскую шапку.

— Мы пришли.

Посмотрев, куда он показывает, я вижу скромный дом с бежевым фасадом. У дверей олень из мигающих синих лампочек.

— Видела бы ты наш дом в горах…

Бенжамен не впервые упоминает про дом в горах, где они были так счастливы.

— Он был больше этого?

— М-м, да, наверное… Но не это делало его особенным.

— А что делало его особенным?

Он открывает калитку, которая ведет в маленький дворик перед домом. Я проскальзываю в нее, стараясь не помять свой большой букет красных амариллисов. У Бенжамена в сумке через плечо бутылка шампанского.

— Он стоял посреди леса.

— Правда?

— Правда. Затерянный среди сосен, и через наш участок протекал ручей. Мы каждое воскресенье удили рыбу. В трех метрах от дома, можешь себе представить?

Я киваю, радуясь его улыбке до ушей.

— А потом я до вечера лазил по горам.

— С Янном?

Он смеется, я толком не понимаю почему.

— Янн — трусишка.

Мы подходим к двери. Я глубоко вздыхаю. Бенжамен гладит меня по щеке.

— Я уверен, что тебе там понравилось бы.

— Мне? В горах?

— А почему бы и нет?

Ответить я не успеваю, он нажимает на кнопку звонка, изнутри доносятся приглушенные восклицания, затем шаги. Дверь открывается, за ней стоит человек лет шестидесяти, высокий, худой, с такими же темными волосами и светло-карими глазами, как у сына. Одет он в самые обычные джинсы и белую рубашку. От него слабо и приятно пахнет ненавязчивой туалетной водой. Больше всего на меня действует его бесхитростная улыбка, от которой становится тепло.

— А вот и наш парнишка!

Я смотрю, как они обнимаются, похлопывают друг друга по спине, потом человек в белой рубашке, у которого такие же глаза, как у моего возлюбленного, поворачивается ко мне.

— Добрый вечер, Аманда… Вас ведь так зовут?

— Да.

— А я Ришар. Рад с вами познакомиться.

Просто и доброжелательно — на такое я и надеялась в это особенное Рождество. Он целует меня, обнимая за плечи, будто хочет подчеркнуть, что это не просто вежливость.

— Входите, Анна еще не сожгла индейку!

Похоже, эта шутка часто повторяется, потому что Бенжамен, закатив глаза, объясняет:

— Нет никакой индейки…

Иду следом за ним по коридору, который упирается в гостиную, украшенную большой елкой. Гирлянда мигает синими, красными, потом зелеными огоньками. Золоченые ангелочки соседствуют с белыми перышками.

— Положите куртки туда. — Ришар показывает на угловой диван.

Стол красиво накрыт. В центре подсвечник на шесть свечей. На каждой тарелке сложенная веером красная салфетка. Бенжамен кладет руку