Санька - Виль Фролович Андреев

Ираида, жена радиста, молоденькая бойкая женщина, оказалась на диво общительной, быстро перезнакомилась со всеми обитателями поселка и тут же, с первого вечера, собрала в конторе людей.

Покамест радист готовил аппаратуру, она успела прочесть лекцию и под конец объявила, что сейчас будет говорить Москва. Народ так и ахнул, а тетка Серафима, та, что велосипед называет бесогоном, усмехнулась и ядовито спросила:

— Это ты что же, бабонька, над людьми смеешься? Да виданное ли дело, чтобы деревянный ящик без пластинок разговаривать стал?

Сказала и подбоченилась: дескать, знай наших. Не очень-то обманешь.

Ираида спорить с ней не стала, начала отвечать на вопросы. А вопросов ей задавали много, и видно было, что по душе пришлась новая жиличка женщинам поселка.

Санька с Мишкой пришли в контору раньше всех и заняли места поближе, в самом первом ряду, у того таинственного ящика, что привез радист.

Народу набилось битком. Некоторые женщины пришли с грудными младенцами. И когда у Ираиды иссяк запас новостей, черный круглый громкоговоритель, подвешенный на стенку, вдруг завизжал, визг перешел в завывание и, наконец, откуда-то из непонятного далека появился голос.

Люди замерли. Но голос внезапно пропал и зазвучала музыка.

— Ну, что я говорила! — воскликнула бабка Серафима и оглядела сидящих — То ж патефон!

На нее зашикали, а Мишка пробубнил в самое Санькино ухо:

— Вот, да! Как хошь, а я радистом стану, чтобы музыку слушать. Целыми днями.

Санька не ответил. Уж если раньше он готов был слушать тальянку хоть до утра, то теперь эта удивительная мелодия полонила его сердце, захлестнула радостью. Окруженный людьми, он сейчас забыл о людях и слушал, весь превратившись в слух.

С этого вечера так и повелось собираться в конторе, поговорить, послушать невидимого диктора, погрустить под музыку. Бывало зайдется чей-нибудь младенец в крике, так тут же со всех сторон зацыкают на бедную женщину и та, обозленная, подхватив своего ребенка, протиснется к выходу и недовольно проворчит:

— У, идол! Не мог уж повременить.

Радиста с женой поселили прямо в конторе, в маленькой комнатке. Сердобольные жены артельщиков помогли им устроиться, даже занавески на окна притащили.

Но не всем нравилось вторжение в контору молодой пары. Санька слышал однажды, как жена бухгалтера Степанида жаловалась матери:

— Как бы эта язва мужикам нашим головы не заморочила. Ишь, веретено какое!

— Ну, что вы, — успокаивала мать. — Она ведь замужем. Да и не похоже, чтобы была порченой.

— Как же! Знаем мы этих, городских, крученых. Это с виду они славные да бескорыстные.

Сильно разозлился тогда на Степаниду Санька. Вот ведь напраслину на человека несет и не краснеет. Хоть бы мужик у нее был хороший. А то поглядеть не на что. Нос как картошка, а глаза маленькие, как у крота.

* * *

Вскоре Ираиду стали называть Ираидой Акимовной. А все потому, что она стала учительницей. Везти ребят в районное село родители не решались. Таких малышей — и вдруг оставить одних. Боязно. И обидеть могут, и мало ли что еще. А здесь лучше. Прямо под боком. И приглядишь в любое время, и в обиду не дашь. Да и Ираиде делать нечего, какое у нее хозяйство! Даже кошки нет. Потом у нее и грамоты поболе, чем у кого другого.

В большой комнате конторы поставили столы, скамьи, а чтобы малышам было удобней сидеть, ножки у столов подрезали. Все остались довольны, кроме бухгалтера. Ему пришлось перебираться со своими шкафами в коридор. Но не прошло и недели, как бухгалтер смирился со своей участью, и едва ребятня высыпала в коридор из комнаты, он оттягивал на самый кончик носа подвязанные засаленными шнурочками очки и, глядя поверх их, лукаво улыбался:

— На перекур? — протяжно спрашивал он и косил поблескивающими глазами на Ираиду.

— На перекур, — отвечала она и покрикивала на ребят. — А ну, сыпь на улицу, мальчишки!

Бухгалтер провожал ее глазами до дверей, вздыхал, натягивал под брови очки и утыкался носом в бумаги.

А однажды, замешкавшись в классе, Санька услышал разговор уборщицы тетки Лизаветы с бухгалтером.

— Родятся же на свет этакие чародейки, — печально говорил бухгалтер.

— И не говори! — охотно отозвалась Лизавета. — Ну и баба! Ну и баба! — повторяла она и причмокивала толстыми мясистыми губами.

Раньше, пока Ираида еще не была учительницей, Санька не обратил бы внимания на такие слова. Но теперь обиделся за учительницу. Какая же баба Ираида Акимовна? Да ведь она учительница! Да ведь она умная, веселая и… В общем она умела быть и хорошим, внимательным товарищем, и другом, которому можно доверить самую сокровенную тайну, и вместе с пацанами лазила по скалам, никого в тайге не боялась, а самое главное, мастерски умела свистеть в два пальца.

Учиться у нее было легко и интересно. Каждый день перед уроками она рассказывала новую интересную историю, а их у нее в памяти бесчисленное множество.

Иногда, после какой-нибудь смешной истории, мальчишки забывали про урок, начинали баловать. Ираида Акимовна делала сердитое лицо, стучала по столу карандашом. Когда восстанавливалась тишина, строго говорила:

— Если так будете себя вести — нарву уши!

И все верили — так оно И будет. Но это нисколечко не пугало. Такая игра даже нравилась. Потому-то с большой неохотой расходились на летние каникулы, после первого года учебы. Да и Ираиде Акимовне не очень хотелось расставаться с ребятами. Так все лето и провела с ними, на реке да в горах.

А потом начался новый учебный год, и никто не предполагал ничего плохого. Беда нагрянула внезапно и совсем с неожиданной стороны.

Вовсю журчали мутные ручьи талой воды. Весна дружно сгоняла снег. Приближалось беззаботное лето и конец учебы, когда Ираида Акимовна вдруг присмирела. Ее словно подменили. Всегда свежее, румяное ее лицо стало бледным. Под глазами появились темные тени. Часто, ведя урок, она останавливалась у окна, долго стояла перед ним и молчала.

Рассказывали, будто недавно ее бил муж, а потом к ней заходила жена бухгалтера. О чем она там говорила целых полчаса, никто так и не узнал. Только сразу после этого Ираида Акимовна засобиралась в дорогу и, кое-как закончив занятия, в день, когда ее муж уехал в райцентр за батареями к приемнику, объявила о своем отъезде.

Прощание было коротким и грустным. С небольшим чемоданчиком, на дрожках, она уезжала навсегда куда-то далеко-далеко, к самой реке Волге, где жили ее родственники.

— Будьте счастливей меня, ребята! — крикнула она мальчишкам,