Дочь комедиантов - Жозефина Коломб

Вся мебель старика состояла из неотесанного чурбана, на котором он сидел, и старого одеяла, под которым он спал. К тому же несколько лет назад дедушка Карилэ получил в наследство от одного соседа соломенный тюфяк, табуретку и сломанный стол, служивший ему верстаком при изготовлении мельниц.

Каморка старика находилась на четвертом этаже ветхого дома, густо заселенного бедным людом. На всех лестницах и площадках можно было встретить множество играющих ребятишек, едва прикрытых тряпьем и лохмотьями, а из полуоткрытых дверей бесчисленных комнатушек постоянно неслись брань, хохот, ссоры и крики.

Но все это нисколько не беспокоило дедушку Карилэ. Он оставался безучастным к тому, что нередко его соседей обвиняли в воровстве или продаже краденых вещей, а иногда даже забирали в полицию за нарушение ночного покоя, драки и другие прегрешения. Сам старик не был замечен в таких делах, но никогда не возмущался тем, чему частенько бывал свидетелем.

Глава II

Раздел наследства

Дом, где жил дедушка Карилэ, стоял на узенькой улице, расположенной по соседству с Бретонской площадью. Эта часть города представляла собой своеобразный мирок, не похожий на другие его части. Тут не было заметно обычного оживления, царящего в городском центре; не было здесь ни красивых зданий, ни широких улиц, ни великолепных магазинов. Тем не менее и эта часть города была не лишена некоторой прелести.

Многочисленные лавочки улиц, прилегавших к площади, пестрели разнообразными товарами. Здесь можно было найти мебель всех эпох, фаянс, бронзу, бархатные и шелковые лохмотья и другие остатки былого величия, старые платья, какие в детстве носили наши бабушки, и шляпы, о происхождении которых теперь вряд ли кто вспомнит, — до того их исказило время. И все это было разбросано и перемешано в самом живописном беспорядке. В базарные дни вся эта рухлядь выносилась из подвалов и размещалась на Бретонской площади, превращаясь на ярком солнце в громадную разноцветную мозаику.

На другом конце площади располагались балаганы, стоявшие тут почти во всякое время года. Под грохот большого барабана, рев трубы и свист флейты клоуны без устали выкрикивали бойкие стишки, зазывая публику посмотреть на диковинки и чудеса, спрятанные в этих сараях.

На площадь выходили фасадами несколько гостиниц и трактиров с заманчивыми названиями: «Золотой Лев», «Золотой Шар», «Зеленый Дуб». Они гостеприимно предлагали свой стол и кров усталым и голодным посетителям.

Однажды вечером дедушка Карилэ вернулся домой с прогулки по городу. Денек выдался хороший: он сбыл почти половину своего товара и мог не только беспечно прожить весь следующий день, но и зайти к пройдохе Мишо́, хозяину трактира «Зеленый Дуб», чтобы выпить бутылочку красного.

В трактире он увидел трех мужчин, жадно утолявших голод и жажду. При них была маленькая девочка — ее бледное, болезненное личико выражало сильную усталость и горе: глаза были красны от слез, но она уже не в силах была плакать и клонила к столу свою маленькую головку, стараясь пристроить ее поудобнее на сгибе руки. Но когда малышка засыпала, ручки ее скатывались со стола, головка падала и задевала одного из едоков; тот грубо усаживал ее на скамью, и все повторялось сначала.

Наконец один из мужчин не выдержал.

— Если ты хочешь спать, то ляг тут, — сказал он, указывая на скамью у очага.

Девочка протянула к огню свои ножки, обутые в красные туфельки, и стала греться у огня. На дворе была зима, и, конечно, телесное трико и кисейная юбочка с золотыми блестками совсем не защищали ее от холода. Товарищи ее тоже были одеты в балаганные костюмы, но поверх них — в теплые шерстяные плащи.

— Ну, вот она уже и уснула! — заметил один из них, кивая на девочку, неподвижно лежавшую в углу.

— Поговорим теперь о наших делах, — сказал другой. — Со смертью хозяйки дела пошли еще хуже. Сегодня во время представления мы выручили всего лишь три франка и шесть су!.. Продолжать работать за такие гроши совершенно невозможно. Что скажешь, Вольтижер 4?

— Я ухожу. Я уже договорился с хозяином большого балагана на той стороне площади, но сначала недурно было бы получить свою долю наследства.

— Какого наследства? — спросил Паяц 5, потягивая вино. До сих пор он хранил молчание, не вступая в беседу.

— Глупец! Ведь хозяйка кое-что оставила, и после ее смерти все это должно перейти к нам. Теперь мы расстаемся, и надо разделить все поровну.

— В самом деле! — воскликнул Паяц. — Я беру обезьяну: мы с ней привыкли работать вместе.

— Я оставляю за собой балаган, — сказал тот, кто заговорил первым.

— У тебя, Акробат, губа не дура! Вишь, выбрал себе самую лучшую долю!

— Потому что я искуснее вас! Разве вы вдвоем сумели бы развлечь публику так, как я? Да никогда! Вы можете взять себе обезьяну, белку и всех зверей, и в придачу свои костюмы и музыкальные инструменты.

— А Крошку?

— Да! Что делать с Крошкой?

— Она ни на что не годна: отдадим ее в приют! — предложил Паяц.

— Ей можно поручить собирать деньги, — прервал его Акробат. — Она такая крошечная, что может заинтересовать публику. А если девчонку растить соответствующим образом, так нетрудно сделать из нее настоящую карлицу, и она затмит всех цирковых лилипутов на свете!

— Ну, это сомнительно! — возразил Вольтижер. — Из малютки вышла бы прекрасная акробатка, если бы ее мать в свое время позволила нам с ней заниматься, чтобы развить гибкость. Но теперь уже поздно…

— Поздно? Да ей всего шесть лет, и время еще не упущено. Давай попробуем, и если это удастся, я возьму ее воспитание на себя.

— В таком случае ты должен поделиться с нами, так как берешь себе и балаган, и Крошку.

— Сначала посмотрим, что из нее выйдет, — возразил Акробат. — Если она сорвется с каната и станет калекой, то не сможет принимать участие в представлениях…

— Ты всегда можешь отправить ее в приют.

— Но сейчас-то ее нельзя принимать в расчет!