Дочь комедиантов - Жозефина Коломб

— Хорошо, потом увидим. Паяц, подай-ка сюда вино, а то ты прибрал все к себе… Итак, нам предстоит разделить обезьяну, четырех дрессированных собак, белку, пять инструментов, костюм маркиза, костюм турка… А куда же девалась Крошка?

Паяц и Вольтижер быстро оглянулись: ребенок исчез.

— Убежала? Не может быть! — изумленно воскликнул Паяц. — Она только что была тут, когда я наливал себе последний стакан! Может быть, девчонка играет с кошкой? Минуту назад я видел, как котенок прошмыгнул в соседнюю комнату.

— Крошка, сюда! — грубо крикнул Вольтижер.

Но никто не отозвался. Напрасно циркачи бросились осматривать все углы трактира, расспрашивали хозяина, прислугу и гостей — никто не мог сказать им, куда девалась маленькая девочка: она исчезла, как блуждающий огонек.

— Ах, мерзавка девчонка! — воскликнул Паяц. — Она прикинулась спящей, подслушала наш разговор и сбежала! Но мы ее поймаем! Давайте-ка отправимся в разные стороны: она не могла уйти далеко.

И все трое выбежали на улицу.

Глава III

Неожиданная находка

Паяц ошибался, думая, что Крошка прикинулась спящей. Она действительно засыпала, когда ее слуха коснулось слово «хозяйка», и этого оказалось достаточно, чтобы она совсем очнулась.

Хозяйка, которую они похоронили в это утро и из-за наследства которой теперь ссорились комедианты, была матерью Крошки, и это было единственное существо, любившее бедную девочку. Отца она помнила смутно, он умер несколько лет назад: во время представления упал с каната. С тех пор мать всегда была грустна, часто плакала и иногда сердилась на бедную девочку по пустякам.

После смерти отца в балагане появился Вольтижер и стал вместо него ходить по канату. Сейчас Крошка вспомнила, как часто, лежа в своей кроватке, она слышала, что Вольтижер, Паяц и Акробат ссорились с ее матерью, и она смутно понимала, что они хотели что-то сделать с ней, но мать не соглашалась и защищала дочку. С тех пор девочка боялась их, особенно теперь, когда осталась совсем одна: кроме умершей матери, у нее никого не было.

Очнувшись, Крошка стала прислушиваться к разговору и поняла, что циркачи затевают против нее что-то страшное. Ею овладел ужас. Дрожа всем телом, малышка бесшумно выскользнула в полуотворенную дверь и выбежала во двор.

В конце двора она увидела фонарь, тускло светивший у конюшни, и побежала туда. В конюшне над яслями сверкнуло слуховое окошко с разбитым стеклом.

По приставленным к стене вилам девочка вскарабкалась на ясли и добралась до окна. Выглянув наружу, она увидела узкую темную улицу. Под окном стояло несколько пустых телег; одна из них, с холщовым кузовом, находилась почти у самого окна. Крошка выпрыгнула из окна и счастливо угодила в кузов телеги, затем осторожно спустилась на землю.

Очутившись на незнакомой улице, малышка бросилась бежать без оглядки. Страх все еще не оставлял ее, и при малейшем шорохе она останавливалась, затаив дыхание, прислушивалась, не преследуют ли ее, а затем снова припускалась бежать по узким улочкам, стараясь как можно дальше уйти от своих преследователей.

Между тем совсем стемнело, наступила ночь, и бедная Крошка, выбившись из сил, уже едва держалась на ногах. Несколько раз она падала, но поднималась и, напрягая последние силы, бежала дальше. У ворот большого дома она споткнулась и, падая, так сильно ударилась головой о тумбу, что потеряла сознание.

Крошка лежала на земле, не подавая признаков жизни, а комедианты искали ее поблизости от площади, понимая, что хрупкая и усталая девочка не могла убежать далеко.

Между тем дедушка Карилэ, докурив свою трубку и допив вино, вышел из трактира и отправился домой. Спасаясь от пронизывающего встречного ветра, поднявшегося после заката солнца, он ускорил шаги, миновал несколько домов и свернул в узкую улицу слева от трактира.

— Как темно! — бормотал он себе под нос. — Жаль, что моя трубка потухла: она бы посветила мне немного. Но теперь ее не раскурить при таком ветре! Ну, да все равно, мне идти недалеко, авось как-нибудь ощупью доберусь до дома.

Но едва старик сделал несколько шагов от угла, как споткнулся обо что-то мягкое. Отшатнувшись в испуге, он налетел на камень и едва не упал, но, к счастью, успел ухватиться за дверь, причем палка с мельницами выпала у него из рук, и они рассыпались по мостовой.

— Это что такое?! — воскликнул он в изумлении, нагибаясь к земле. — Узел с бельем? Нет, это маленькое живое существо!.. Кажется, ребенок? Господи, что же он делает в такую погоду у порога нашего дома? Ведь маленькие дети не должны спать на улице! Бедное дитя! Разбужу-ка я ее и подарю ей мельницу, если только не все они сломались…

Беседуя таким образом с самим собой, старик отворил дверь и, укрывшись от ветра, зажег спичку. Увидев на мостовой свои мельницы, он принялся было поспешно собирать их, но тут разглядел, наконец, Крошку, все еще лежавшую без сознания, прислонясь головой к тумбе.

— Да ведь это та самая девочка, которую я давеча видел в трактире! — произнес он в изумлении. — Как она попала сюда? Кажется, она расшиблась и лежит без чувств. Ах, бедняжка! Если бы она до утра пролежала на холоде, то вряд ли осталась бы в живых. Но что же мне теперь делать с ней?.. Разве что спросить у кого-нибудь из прохожих, куда ее отнести? Да ведь в такую позднюю пору никто не ходит по этой улице… Однако нельзя же ее оставлять здесь! Надо узнать, не согласится ли кто-нибудь из женщин в нашем доме приютить малышку хотя бы на одну ночь…

Старик осторожно взял ребенка на руки и стал подниматься по лестнице.

Глава IV

Заботы дедушки Карилэ

Все в доме уже давно спали глубоким сном. Повсюду царил мрак, и, как дедушка Карилэ ни прислушивался, до его чуткого слуха доносилось лишь мерное дыхание спящих.

Отдать Крошку на попечение какой-нибудь женщине ему не удалось, и он принес девочку в свою каморку, положил на тюфяк и зажег сальный огарок, чтобы получше разглядеть ребенка.

— Бедная малышка! — бормотал он с состраданием. — Неужели эта крошка — круглая сирота?